Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 1 - Валентина Зайцева

— Каллум, сынок... иди к маме. Мама заберёт тебя отсюда, из этого жестокого мира.

Для того, чьё израненное тело стремительно остывало в грязном сугробе на Улице Тишины, этот свет и тепло были смертельно притягательны, как оазис в пустыне. Но я даже не шелохнулся. Лишь искривил губы в горькой, выстраданной насмешке.

— Нет.

— Почему, Каллум? — в её голосе, нежном, как звон хрусталя, послышалась глубокая обида.

— Потому что, — я выдавил эти слова с почти мазохистским наслаждением, чувствуя, как реальность начинает просачиваться сквозь видение, — ты уже мертва.

Улыбка на её губах мгновенно застыла, превращаясь в маску. В её груди, прямо над сердцем, внезапно проступил и запульсировал рукоятью кинжал. Густая, тёмная кровь быстро расползалась по изысканной золотой вышивке её платья, напоминая распускающийся в ускоренной съёмке цветок дикой яблони…

Я очнулся рывком, едва не подавившись собственным вдохом. Прямо над головой едва заметно покачивалась обитая шёлком крыша кареты. Тьма за окном сменилась мягким светом лампы.

Первым делом я хотел нащупать привычный клинок в рукаве, готовый убивать любого, кто коснётся меня, но вместо холодной стали пальцы наткнулись на нечто невероятно мягкое и дорогое. Я был бережно укрыт изящным лунно-белым плащом, явно принадлежавшим молодой знатной леди — вещь совершенно неуместная в моей жизни. Кровь больше не текла, а сломанные рёбра были кем-то умело вправлены и туго, профессионально стянуты повязками. Кто-то очень старался, чтобы я не сдох раньше времени. Какая излишняя забота.

В тесном пространстве кареты пахло не железом, ржавчиной и смертью, а живым теплом и чем-то неуловимо сладким, напоминающим ночные цветы после грозы. Тот самый аромат, который я чувствовал уже дважды — на рынке и в зловонной «яме». Запах моего личного наваждения.

Я вспомнил то ослепительное, почти божественное видение перед тем, как окончательная тьма поглотила меня в сугробе. Слегка, с тихим шипением повернув голову, я увидел её — стройную, грациозную фигуру, буквально вжавшуюся в противоположную стенку кареты. Она старалась держаться как можно дальше, словно я был запертым в клетке тигром, который может проснуться и перегрызть ей горло просто от скуки. Её длинные ресницы были опущены, а за тонкой, полупрозрачной вуалью угадывались глаза — глубокие и холодные, как осенние воды, в которых дрожало отражение пламени лампы.

Под этой маской неприступности наверняка скрывалось лицо редкой, породистой красоты. Она заметила, что я пришёл в себя, и мелко вздрогнула, сильнее сжав веер в руках.

Должно быть, леди не ожидала, что я очнусь так неприлично быстро. Обычный человек после таких «украшений» на теле либо отправился бы на аудиенцию к праотцам, либо провалялся в беспамятстве пару дней, пуская слюни. Но я смотрел на неё в упор, и мои глаза, уверен, горели тем самым жутким, лихорадочным блеском, от которого у простых смертных леденеет кровь и немеют сердца.

Она нахмурилась, и её мимолётная мягкость мгновенно сменилась колючим раздражением. Кажется, спасать людей ей нравилось гораздо больше, чем общаться с ними после.

— Очнулся? — голос прозвучал с явной обидой, будто я лично её оскорбил самим фактом своего выживания.

Противоречивая, удивительная девушка. Каждый раз, когда наши пути пересекаются, она пребывает либо в тихом ужасе, либо в праведной яри. Но каждый раз именно её рука, затянутая в шёлк, вытаскивает меня из петли, которую я сам себе заботливо затянул.

Только один дом в столице может позволить себе гвардейцев такого ранга и выправки… Семья Валериусов. Случайность ли это или чей-то дьявольски тонкий расчёт? Она хранит секреты, которые мне только предстоит вскрыть.

— Ты узнала меня, — прохрипел я. Мои губы пересохли и треснули, голос звучал как шуршание старого, иссохшего пергамента.

Это были первые слова, которые она услышала от меня в этой жизни. Девушка вздрогнула так сильно, будто я ударил её хлыстом. На мгновение мне показалось, что в её взгляде мелькнуло узнавание иного рода — будто она видит меня насквозь, видит всё то кровавое безумие, что я только готовлю для этого мира. Но я добавил, едва переводя прерывистое дыхание: — Иначе зачем благородной леди спасать грязного раба дважды?

Она заметно расслабилась, хотя в глазах всё ещё плясали искры гнева. Похоже, она не думала, что я так быстро сложу два и два. А ведь любой нормальный, адекватный человек на моём месте первым делом рассыпался бы в благодарностях и сказал «спасибо». Но я не нормален, и мы оба это уже поняли.

Девушка вдруг коротко рассмеялась, этот звук был похож на звон серебряных колокольчиков.

— Кто тебя спасал, самовлюблённый ты дурак? Ты просто валялся тушей посреди дороги и мешал проезду моего экипажа. Настоящее досадное недоразумение, которое пришлось устранить, чтобы не опоздать к ужину.

Я смотрел на неё молча, наслаждаясь её гневом. Я чувствовал физически, как её злят мои глаза — я всегда обладал этим проклятым даром видеть людей насквозь, обнажая их страхи, и она не была исключением. Под её маской раздражения скрывалась паника. Она явно жалела, что впустила это раненое чудовище в свою уютную карету.

К счастью для неё, и, возможно, к сожалению для моей любознательности, экипаж плавно остановился.

— Госпожа, мы у ворот лечебницы, — доложил гвардеец снаружи.

— Раз пришёл в себя — вымётывайся, — отрезала девушка, вскинув точёный подбородок. — Возвращайся туда, откуда ты вылез, и больше не попадайся мне на пути. У меня лимит на спасение бродяг на этот год исчерпан.

Я шевельнул губами, голос стал ещё тише, почти неразличимым: — Мне некуда возвращаться. Поместье моего брата… теперь просто куча пепла.

Она замерла, её рука, тянувшаяся к двери, дрогнула. Наверняка она подумала об Обители Желаний и тех ужасах, что там творятся. В её взгляде на миг промелькнула тень жалости, которую я ненавидел больше всего на свете.

— Твои дела и пожары меня не касаются. Уходи, пока я не передумала и не сдала тебя патрулю.

Видя её непоколебимую решимость, я начал медленно, по миллиметру подниматься. Каждое движение было изощрённой пыткой, кости словно терлись друг о друга. Я аккуратно, почти нежно сложил её плащ, пахнущий весной, и, цепляясь дрожащими пальцами за стенки, выбрался наружу, в ледяную ночь. Рёбра отозвались такой острой болью, что в глазах потемнело, а на лбу выступил крупный холодный пот.

Девушка демонстративно отвернулась, делая вид, что ей абсолютно всё равно, выживу я в следующем сугробе или нет.

Лечебница была плотно закрыта, ночь стояла глухая и равнодушная. Под заснеженным навесом моя тень, подсвеченная фонарями кареты, казалась бесконечно длинной, изломанной и