Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

Он поднялся, и мы с Жаргалом встали вслед за ним. В его движениях не было суеты — только холодная, выверенная грация. Степан уже ждал в прихожей, готовый подать важному гостю пальто с бобровым воротником. Высокопоставленный чиновник снова внимательно посмотрел мне в глаза.

— Более того, я ожидаю, что после каждого нового дела вы будете вести собственный подробный архив. Мне нужны не просто сухие рапорты, а ваша личная картотека, классификация сущностей и явлений, с которыми вам придётся столкнуться. Пусть это станет коллекцией, своего рода справочником для ведомства. В кабинете вашего покойного супруга созданы все условия для такой службы. Полагаю, тишина этого дома будет способствовать ясности ваших мыслей. А теперь прощайте. Дела империи не ждут.

Глава 18

Морозный воздух после душной залы и тяжёлого чаепития показался мне чистейшим спасительным нектаром. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как холод обжигает лёгкие, и в который раз за последние дни поймала себя на ощущении восторга от собственной зоркости. Раньше мир для меня был подёрнут мягкой дымкой, контуры домов и лиц расплывались, заставляя вечно щуриться или поправлять привычную тяжесть очков на переносице. Теперь же Петербург предстал передо мной в своей беспощадной, почти хирургической точности.

Мы неспешно пошли по Моховой в сторону Невского. Я видела каждую трещинку на гранитном цоколе особняков. Стежки на дорогой шинели проходящего мимо чиновника и каждую зазубринку на обледенелой мостовой. Мир стал пугающе чётким. Без очков я чувствовала себя беззащитной и одновременно всемогущей, словно с моих глаз сняли не линзы, а плотную завесу.

Жаргал шёл чуть позади. Его фигура в новом сюртуке казалась монолитом. Я видела, как ходят желваки на его скулах и как внимательно, почти по-звериному он следит за каждой тенью в подворотнях. Его присутствие дарило странное спокойствие: среди этого яркого, слишком детального мира он был моей единственной надёжной точкой опоры.

Чем ближе мы подходили к Невскому проспекту, тем гуще становились звуки. К запаху печного дыма примешивался аромат дорогих духов, свежих газет и копоти газовых фонарей. Грохот экипажей по булыжной мостовой отдавался в моих ушах мелкой дрожью. А на границе слуха я уже начинала различать тот самый «фоновый шум» большого города.

И вот, наконец, перед нами распахнулся Невский. Ослепительный, шумный, бурлящий. Поток людей и экипажей казался живым организмом. Я замерла на мгновение, поражённая тем, как много информации теперь обрушивается на меня: я видела блеск пуговиц на мундирах за сотню шагов, замечала мимолётное выражение страха или алчности на лицах прохожих. Город больше не мог спрятаться от меня за туманом.

Мы почти дошли до набережной, где ледяная твердь камней Невского встречается с холодным дыханием воды. Грохот карет и гомон толпы здесь сливались в единый гул. Но вдруг сквозь этот хаос мой слух зацепился за нечто инородное. Это был тонкий противный звук, похожий на то, как кто-то с жадностью допивает остатки напитка через соломинку, втягивая воздух с пустым хлюпаньем.

Звук шёл от одинокой фигурки у самого парапета. Девушка в простеньком пальтишке, из-под которого виднелся подол крестьянского платья, застыла, глядя на тёмные, подёрнутые льдом воды Невы. Благодаря кратковременной оттепели проталины у берега зияли своими тёмными глазницами, образуя чёрные круги на белоснежном полотне. Со спины она казалась совсем юной: тонкая шея, хрупкие плечи, русая коса, выбившаяся из-под платка. Мы уже миновали её, когда я, ведо́мая нехорошим предчувствием, обернулась.

В этот миг она тоже повернула голову. На меня взглянули глаза, полные невыносимой муки, и обрамлены они были сетью глубоких старческих морщин. Кожа, дряблая и землистая, свисала с её скул, а рот был скорбно опущен, как у глубокой старухи. Это несоответствие юного тела и дряхлого лица ударило меня под дых.

— Господи помилуй... — прошептала она, быстро перекрестилась дрожащей рукой и, рванувшись вперёд, начала перебрасывать ногу через холодный чугун перил.

— Жаргал, смотри! — вскрикнула я, указывая назад.

Мой спутник среагировал мгновенно, словно только и ждал команды. Он сорвался с места, в два мощных прыжка преодолел разделявшее их расстояние и, когда девушка уже готова была соскользнуть в ледяную бездну, обхватил её за талию. Его огромные ладони почти сомкнулись на хрупком теле. Он легко, как пушинку, переставил девчушку обратно на тротуар, подальше от края. Я приблизилась.

Девица не сопротивлялась. Она замерла в руках спасителя и закрыла лицо ладонями, заходясь в надрывном плаче, который больше походил на хрип. А тот звук: тошнотворное присасывание — стал громче, прямо здесь, рядом со мной.

Я подошла вплотную, чувствуя, как от Невы тянет могильным холодом, а от самой души — невыносимой пыльной горечью старости. Положив руку на её вздрагивающее плечо, я негромко, но твёрдо начала читать молитву.

«Владыко Господи, милостивый и человеколюбивый, призри на рабу Твою сию, в пучину уныния и отчаяния впадшую. Утиши бурю помышлений её злых, отжени от неё духа-губителя, ищущего поглотить душу её. Огради её светом Твоим, да не коснётся её мрак вечный. Даруй ей силу претерпеть скорбь временную и помилуй её, яко Благ и Человеколюбец. Аминь».

С каждым словом тот мерзкий хлюпающий звук, что я слышала мгновением ранее, начал затихать, превращаясь в едва различимое шипение. Девушка под моими пальцами перестала содрогаться в конвульсиях и как-то разом обмякла, её дыхание стало ровнее.

— Как тебя зовут? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально спокойно и буднично, возвращая юницу в реальность из того кошмара, в котором та пребывала.

Она медленно отняла руки от лица, и я снова увидела эту жуткую маску: глаза восемнадцатилетней девушки, теряющиеся в нависающих веках и бороздах морщин.

— Маняша я... — прохрипела она, и голос оказался под стать лицу: надтреснутый и слабый. — Барыня... Она сказала, что я из неё всю кровь выпила своей красотой... И теперь я сама иссохну. И вот... Сохну, матушка. С каждым часом всё старше становлюсь. Помогите... Или дайте умереть: мочи нет на себя в зеркало глядеть.

Жаргал, всё ещё придерживая страдалицу за плечи, вопросительно посмотрел на меня. Чутьё явно подсказывало ему, что это не просто болезнь, а нечто «заразное» в духовном плане.

— Тише, милая, тише... — я обняла её за плечи, чувствуя, как под пальцами проступают острые ключицы. От неё пахло чем-то затхлым, пыльным, словно из заброшенного склепа.

Я вскинула руку, ловя взгляд извозчика, проезжавшего мимо на щегольской пролётке.

— Сюда! Живо! — приказала я тоном, не терпящим возражений.

Жаргал почти внёс Маняшу в экипаж. Мы усадили