Ключ к Эверленду. Хроники Вигора - Юлия Александровна Васильева

— Лия, мне жаль, но я должна идти, я непростительно задержалась здесь.

— Это ничего, Эжени. — Она вскакивает с кресла, и я поднимаюсь за ней. — Но нам нужно поговорить. Полноценно поговорить, ведь твой отец сказал, что времени на поиски у нас мало.

Лицо девушки словно искажается от скорби. Она так скучает по отцу или понимает, что случилось что-то серьёзное?

— Когда мы можем встретиться снова? — Задаю самый важный вопрос.

— Я приду завтра. Между фортепиано и уроками китайского у меня будет два часа времени. Встретимся в два часа дня.

Я киваю и отправляюсь к двери. Оставаться наедине с девушкой теперь кажется неловким. «Интересная вырисовывается картинка», — думаю я, направляясь к дому Леруа. Моя милашка Софи должна знать про Ле-Клерк, и теперь я знаю, какие вопросы задавать. Прохожу между рыночными рядами и внезапно чувствую хват чуть выше локтя. Эдмонд.

— Лия, так можно и споткнуться, — беззлобно бросает мне викарий.

Он отпускает мою руку, но теперь шагает рядом со мной. Похоже, он хочет что-то сказать.

— Откуда ты идёшь? — старается звучать беззаботно Эдмонд.

— Это что, допрос? — слишком резко отвечаю я.

Я задумываюсь о том, почему он не в церкви, ведь ещё слишком рано, чтобы закончить службы.

— Я шёл за тобой от одного неприметного квартала, в интересных местах ты ищешь вдохновение, Лия.

По спине пробегает холодок. Я слышу в этой фразе и угрозу, и предупреждение. Но больше всего меня пугает, что я слышу в его словах удовлетворение от собственной власти. Эдмонд не стал скрывать, что наблюдал за мной, наоборот, сообщил об этом. Мне хочется уйти, но, кажется, теперь не получится.

— Я хочу пригласить тебя домой, Лия. Мне кажется, нам есть о чём поговорить.

Я не успеваю даже слово вставить, как он продолжает:

— Сейчас.

— Ты поэтому из церкви слинял? — ускоряю шаг в такт разогнавшемуся сердцу.

— Ты ещё не поняла, Лия? — В его голосе звучит что-то злое. Нет, это не мелочное зло, а самое настоящее, и мне хочется бежать. Но он придвигается ближе ко мне и наклоняется к уху. — Я делаю то, что захочу, — шёпотом обжигают шею слова.

— Я не пойду к тебе домой. С чего мне соглашаться? — говорю твёрдо, стараясь не выдать страха.

— Потому что я отвечу на некоторые твои вопросы. Только сегодня я отвечу на них честно, Лия.

Это чёртова ловушка. В прямом смысле. Под стук адреналина в ушах не замечаю, как мы уже на знакомой мне Тенистой улице. Мы что, бегом бежали? Мне хочется отказать, но согласиться хочется ещё больше. И вот мы уже на знакомом мне крыльце, я наблюдаю, как твёрдая мужская рука поворачивает ключ в замочной скважине.

Меня встречают высокие своды гостиной, что теряются во мраке, и единственным источником света оказывается не камин, а огромное лакированное пианино марки «Steinway». Его чёрная гладь отражает пламя одинокой свечи, и кажется, что инструмент не стоит на полу, а парит в темноте. Напротив пианино, словно в насмешку над вертикалями готики, припала к полу низкая тахта. Чёрная кожа, дорогая, но не девственно пышная, нет, даже тучная со множеством подушек, продавленных так, будто на них только мгновение назад кто-то лежал.

Но сердцем дома является, без сомнений, огромная, от пола до потолка библиотека с витражом, на котором изображён святой Георгий, и свет сквозь стекло падает так, что копьё святого упирается в корешки книг на противоположной стене. Эдмонд включает освещение, и первоначальный мрак слегка отступает.

Мы соблюдаем странную ритуальную тишину и, сбросив обувь в прихожей, проходим в гостиную.

— Кофе? — Эдмонд ослабляет верхние пуговицы чёрной как бездна рубашки.

Я нахожу в себе силы лишь кивнуть и шагаю в сторону книжных шкафов. В отличие от мадам Фанже Эдмонда моё любопытство ничуть не смущает. Кажется, оно, напротив, забавляет мужчину. Я пробегаюсь рукой по корешкам книг, на которые указывает копьё. Рядом с «Суммой теологии» Фомы Аквинского в переплёте из телячьей кожи стоит дешёвый карманный детектив на испанском. Томик Сафо соседствует с трактатом по инженерному делу XVI века. Оксфордское издание Библии короля Якова задвинуто так глубоко, что его корешок пылится в тени, зато труды Парацельса и какие-то памфлеты времён Французской революции лежат на виду, на специальной этажерка. Некоторые странности дома викария настораживают с особой силой, заставляя взгляд спотыкаться.

Во-первых, на столике у тахты стоит изящная фарфоровая чашка. Но в ней находится аккуратно сложенная горстка крупной, серой, каменной соли. Она насыпана ровной горкой, без единой взбунтовавшейся крупинки.

Во-вторых, на каминной полке не распятие и не что-то ожидаемое от церковника. Вместо этого на ней стоит металлический цилиндр — старая капсула от вина или масла, грубо заваренная с обоих концов. Она покрыта странными царапинами, похожими на руны, но такими мелкими, что их можно принять за следы инструмента. Кажется, что внутри кто-то навсегда запечатал древнюю тайну.

В-третьих, и от этого бегут мурашки по коже, — в маленькой прихожей висит старинное, мутное, в тяжелой бронзовой раме зеркало. Я подхожу ближе, чтобы поправить воротник, и ловлю себя на мысли, что отражение двигается на долю секунды медленнее меня. Будто примеривается, как бы поступить иначе.

И наконец, запах. В доме пахнет воском, ладаном, старой бумагой, но если прислушаться, когда ветер задувает в каминную трубу, появляется тонкий, едва заметный аромат жжёного железа — даже не хочу думать, с чем это связано.

Я вижу в отражении бронзового зеркала рядом со мной дьявольски красивого мужчину, чьи глаза горят серым пламенем. Это Дюран подбирается ко мне сзади. Мне сложно даже пошевелиться, так очаровывает эта картина. Она тосклива и притягательна одновременно.

— Лия? Всё в порядке?

Я оборачиваюсь и вижу всё того же беззлобного священника, от присутствия которого холодок гуляет вдоль позвоночника. Раз уж я тут, не лишним будет узнать, что кроется в его голове.

Кофе у викария вышел отвратительным. Наблюдаю, как мужчина беззаботно глотает горелую муть, и не привлекая внимания отодвигаю свою чашку, маскируя жест за вопросом.

— Зачем ты позвал меня?

— Зачем ты согласилась? — парирует он, не глядя в мою сторону, невозмутимо допивая мерзкий напиток.

— Почему я должна отказываться? Какой в этом резон?

— Верно. К тому же у меня появилось желание помочь тебе.

— В чём же? — С усмешкой на губах интересуюсь я.

— С реликвиями. — Он звучно ставит пустую чашку на кофейный столик.

Секреты здесь хранить не умеют. Спросить прямо, откуда он знает о поисках, — есть риск, что ответ я не услышу никогда.

— Тебе нечего опасаться,