Сдавайся Капитан, это Любовь - Ольга Дашкова

Она молчала, и я видел, как у нее на лице сменяются несколько выражений: радость, что-то похожее на испуг, потом снова что-то теплое.

— Дима, — сказала наконец, голос дрогнул, — я учусь в Питере. Осенью возвращаюсь. Третий курс, никуда не денешься.

Вот оно. Первая реальная переменная, которая не решается силой воли или честным разговором.

— А ты? — спросила она. — Ты вернешься на службу? На Дальний Восток?

— Да.

Между нами повисла тяжелая, как воздух перед грозой, пауза.

— Питер далеко, — сказала она тихо.

— Я знаю географию, Вероника.

— Это не смешно.

— Я не шучу, — взял ее за руку. — Я знаю, что расстояние реальное. Я знаю, что это будет трудно. Но я не привык отступать только потому, что задача сложная.

Вероника долго, изучающе посмотрела на меня, как в первый день в поезде, только взгляд был совсем другим. Без вызова. С тем, что я только сейчас научился узнавать как настоящую близость.

— Хорошо, — сказала. — Тогда давай не отступать.

Антон, доевший букет Костика почти полностью, подошел к нам и уселся у крыльца с видом, что он выполнил свой служебный долг и теперь имеет право на отдых.

Я посмотрел на пыль, еще не до конца осевшую на дороге. Потом на Веронику, которая прислонилась к моему плечу.

Питер далеко. Это правда.

Но я уже однажды нес ее на руках через темную деревню, не зная дороги наизусть. Найти путь до Петербурга будет, наверное, немного проще.

Глава 20 «Питер далеко»

Вероника

Родители приехали в субботу — без предупреждения, это они умеют. Сюрприз удался.

Я увидела маму первой. Загорелую, в легком платье, с такой улыбкой, что ее было видно за полквартала. Иван Миронович шел рядом, тоже загорелый, посвежевший, нес два чемодана с легкостью человека, у которого внутри что-то наконец встало на место.

— Девочки! То есть… — мама засмеялась сама над собой, — то есть Никуша!

Мы обнялись на пороге. Мама пахла морем и какими-то новыми духами, которые ей точно купил Иван Миронович, потому что сама она духи себе никогда не выбирала так удачно.

— Как вы тут? — спросила мама, окидывая взглядом двор. — Огород цел?

— Жив, — сказала я. — Местами даже подрос.

— А гуси?

Антон в этот момент вышел из-за угла и посмотрел на маму с таким достоинством, будто она была проверяющим инспектором, явившимся с плановым визитом.

— Антон, мама, — сказала я. — Антон в порядке. Антон, можно сказать, расцвел.

Мама не знала, что Антон расцвел вместе с моей личной жизнью. Антон, кстати, тоже об этом не подозревал, но я была ему искренне благодарна за помощь с Костиком.

Дмитрий вышел из своего дома с другой стороны забора. Спокойный, в обычной футболке, и поприветствовал отца коротким теплым объятием.

— Сын, — сказал Иван Миронович, отступая на шаг и оглядывая его внимательно, особым отцовским взглядом, который видит больше, чем говорится вслух. — Загорел.

— Работал на солнце, — ответил Дмитрий.

— Угу, — сказал Иван Миронович, и в этом «угу» было что-то такое многозначительное, что я едва не подавилась воздухом.

Мы старались вести себя нормально. Это получалось примерно так же хорошо, как у Антона получалось вести себя тихо в присутствии новых людей.

За обедом я три раза слишком резко отдернула руку, когда наши с Дмитрием пальцы случайно соприкоснулись над тарелкой с салатом.

Дима два раза посмотрел на меня дольше, чем требовалось для нейтрального разговора про погоду. Один раз мы оба одновременно потянулись за солонкой и одновременно отшатнулись с фразой «извини, бери первая/первый», что само по себе уже было подозрительным синхронным явлением.

Баба Клава, разумеется, присутствовала. Пришла «поздороваться с молодоженами» и осталась обедать, потому что свежий борщ сам себя не съест, а она была готова взять эту миссию на себя.

— Раечка, — сказала она, отламывая хлеб, — а ты заметила, как детки переглядываются?

— Клавдия Петровна, — я попыталась ее остановить.

— Молчи, я с матерью разговариваю, — она повернулась к маме. — Они тут все время ходили друг к другу через забор, я сама видела. То он у нее чай пьет, то она у него на крыльце сидит. Я уж думала свечку держать, но решила — пусть сами.

— Баба Клава! — я почувствовала, как горят щеки.

— А что я такого сказала? — она невинно пожала плечами и продолжила есть борщ с таким видом, словно выполняла важную информационную миссию.

Мама посмотрела на меня. Потом на Дмитрия. Потом снова на меня.

— Ника, — сказала тихо, без осуждения, просто с интересом, — давай после обеда поговорим?

Это было неизбежно. Деревня маленькая. Баба Клава — ее главное СМИ. Скрыть что-либо здесь так же реально, как спрятать слона в спичечном коробке.

После обеда мама позвала меня на кухню якобы помочь с мытьем посуды, хотя обычно мама мыла посуду сама и никого не звала, считая, что лучше сделает быстрее без помощников.

— Расскажешь? — спросила, передавая мне тарелку.

— Что именно?

— Никуша, — она посмотрела на меня тем взглядом, который видел меня насквозь с детства. — Я твоя мать. Я вижу.

Вздохнула и рассказала.

Не все — кое-что осталось за кадром, и я надеялась, мама не будет настаивать на подробностях, но достаточно, чтобы она поняла суть. Поезд. Ссоры. Гроза эмоций. Гусь. Баня бабы Клавы, про которую я благоразумно умолчала. Чувства, которые накопились незаметно и однажды просто оказались очень большими.

Мама слушала молча, вытирая тарелки.

— А что дальше? — спросила она, когда я закончила.

— Не знаю, мам. Я в Питер. Он на службу. Это… сложно.

Мама поставила тарелку, повернулась ко мне и взяла за руки мокрыми ладонями, но это было неважно.

— Знаешь, шесть лет назад я тоже боялась, — сказала она. — Боялась впустить кого-то снова. Боялась, что снова будет