Сдавайся Капитан, это Любовь - Ольга Дашкова

На станции было немноголюдно.

Мы ехали сорок минут в тишине. Не потому, что говорить было не о чем, а потому, что все важные и настоящие слова были сказаны накануне, и повторять их в машине казалось лишним.

Я нес чемодан, Вероника шла рядом, плечом к плечу, и перед входом в вагон остановилась, повернулась ко мне.

— Ну.

— Ну.

Долго, по-настоящему целовал ее на перроне, не думая о проводнице и расписании. Когда отстранился, по ее щекам текли слезы.

— Я не собиралась плакать.

— Я знаю.

— Это унизительно.

— Нет.

Вытер ее щеки ладонями, смотрел на ее мокрое, живое лицо, самое важное из всех, что я видел.

— Мне нужен твой хаос, — сказал я.

— Что?

— Ты — хаос. Но оказалось, что именно этот хаос мне и нужен.

Вероника рассмеялась сквозь слезы, сделала это нелепо и совершенно очаровательно. Поезд дернулся, двери начали закрываться. Она успела на секунду сжать мою руку. Потом дверь встала между нами.

Я смотрел, как поезд уезжает. Мелькнуло окно ее купе, Вероника подняла руку, я поднял руку в ответ. Платформа опустела.

Вот так. Уехала.

Постоял с минуту, потом пошел к машине, потому что стоять и смотреть на пустые рельсы красиво только в кино, а в жизни это просто холодно и бессмысленно.

Через два дня уехал и я.

Тихо, никому не говоря, подал рапорт о переводе в Петербург я еще в августе. Решение пришло в сентябре. Я держал его при себе, пока не убедился, что все точно, а потом решил, что о некоторых вещах лучше не объявлять заранее.

Лучше просто приехать.

В субботу вечером я взял рюкзак и билет до Петербурга. Нашел дом Вероники, Раиса Захаровна дала адрес — с обещанием молчать, поднялся на третий этаж, постоял у двери — дольше, чем перед любым оперативным совещанием.

Постучал. Вероника открыла в моей камуфляжной футболке, с книгой, с распущенными волосами. Увидела меня и замерла.

— Дима?

— Привет.

— Ты должен быть на службе.

— Я на службе. Просто теперь в другом месте.

Вероника смотрела на рюкзак, на штатскую куртку, на мое лицо.

— Ты подал рапорт о переводе?

— В августе.

— И молчал?

— Не хотел обещать то, в чем не был уверен, — сделал шаг ближе. — Когда стало точно, решил, что лучше приехать.

— Это совсем не по уставу, капитан, — голос дрогнул. — Приехать без предупреждения, стоять на пороге с рюкзаком, как будто это нормально. Буров! Ты ненормальный! Так не делают!

— В отпуске можно.

— Ты не в отпуске.

— Тогда это первое самовольное решение за десять лет службы.

Вероника засмеялась сквозь слезы, кинулась ко мне, я поймал ее, прижал к себе, обнял.

Хаос вернулся на место.

Значит, все правильно.

Эпилог «Сдавайся, капитан — это любовь»

Вероника

Октябрь в Комарово выдался золотым — таким, какой бывает только в учебниках по живописи, когда художник явно перестарался с желтой краской, но в итоге получилось именно то, что нужно.

Свадьба была второй за год, и баба Клава восприняла это как личное профессиональное достижение.

— Я ж говорила! — повторяла она каждому встречному еще с августа, когда мы только объявили дату. — Я ж с самого начала видела! Как только Дима приехал, я Раечке сказала: вот и пара для Никуши, помяните мое слово!

Мама сказала, что ничего такого она не говорила, и даже намекала, что баба Клава слегка переписывает историю в свою пользу, но спорить с ней было так же бесполезно, как спорить с осенью о том, что листья должны желтеть.

Гуси на этот раз были без венков. Антон в прошлый раз слишком уверенно расценил украшение как закуску, и мама решила не рисковать урожаем ромашек дважды.

Вместо этого Антон получил почетную миссию: стоять около нас во время церемонии и всем своим видом изображать торжественность момента. С задачей он справился неровно, в середине клятв громко крякнул, что все восприняли как одобрение, а сам он, скорее всего, просто что-то увидел на земле.

На мне было настоящее свадебное, легкое кремовое платье с тонкими рукавами, потому что октябрь в Комарово золотой, но не теплый. Дмитрий стоял рядом в форме, и это был единственный раз, когда я не возражала против военной строгости, потому что форма ему действительно шла так, что несколько гостей женского пола откровенно засмотрелись, и я мысленно отметила это с законной гордостью.

— Готова? — спросил он тихо.

— Готова, капитан.

— Это не по плану, — сказал он и улыбнулся. — У меня было расписание на двенадцать пунктов. Свадьбы там не было.

— Зато была я.

— Ты была главной нерешенной переменной.

— И как, решилась?

— Полностью, — сказал он и поцеловал меня прямо перед всем Комарово, прежде чем регистратор успел произнести соответствующие слова, что вызвало бурные аплодисменты и одобрительный возглас бабы Клавы громче всех остальных.

После церемонии, за столом, накрытым теми же белыми скатертями, что и в первый раз — баба Клава хранила их с почти религиозным трепетом, — разговор, как водится, перешел к свежим деревенским новостям.

— А вы знаете, — начала баба Клава, подкладывая себе пирога с капустой, — на Лесную улицу новый сосед приехал. Дом купил, тот, что у пруда поменьше, помните, Поликарповы продавали?

— И что? — спросила я, потому что вопрос явно требовал продолжения.

— Адмирал в отставке. Вдовец, — баба Клава произнесла это так, словно докладывала о важном стратегическом открытии. — Высокий такой, видный, лет шестидесяти пяти. Машина хорошая, дом обставил красиво. Один живет.

Иван Миронович за столом поперхнулся компотом.

— Клавдия Петровна, — сказал он осторожно, — вы это к чему?

— Я ни к чему, — сказала баба Клава с лицом совершенно невинным, что