Сдавайся Капитан, это Любовь - Ольга Дашкова

— Тебе не было хорошо?

— Было. Но не так, как сейчас, — она улыбнулась. — Расстояние — это не самое страшное, Ника. Самое страшное — это не попробовать, потому что страшно.

В это время за окном Иван Миронович и Дмитрий шли в сторону пруда, его отец что-то говорил, сын слушал, оба с одинаковой прямой осанкой, как два силуэта из одной военной фотографии разных лет.

— Они тоже разговаривают, — заметила мама, выглядывая в окно.

— О чем, интересно?

— О том же, о чем мы. Только мужчинам нужно меньше слов.

Я смотрела на них из окна. Отец и сын у пруда, оба молчаливые большую часть разговора, и при этом было видно, что разговор серьезный.

— Дим, — донеслось обрывками через открытое окно, — ты ей сказал, что чувствуешь?

— Сказал.

— А она?

— Сказала, что Питер далеко.

— Это не отказ.

— Знаю.

Иван Миронович что-то добавил тише, я не расслышала, но Дмитрий серьезно кивнул, как кивают, принимая важное решение.

Баба Клава в этот момент вошла на кухню с очередной порцией борща «на добавку» и, заметив, что мы с мамой смотрим в окно, тоже выглянула.

— Ну вот, — сказала она удовлетворенно. — Все при деле. Совет да любовь, как говорится.

— Клавдия Петровна, — сказала мама, — вы, случайно, не сводня по совместительству?

— А что, заметно? — баба Клава расцвела так, будто получила профессиональную награду. — Я сразу поняла, что что-то будет. Как только узнала, что Иван Миронович сына ждет в гости. Думаю, ну вот и хорошо, будет с кем Никушу свести, не сидеть же ей одной всю жизнь, как кукушка в гнезде.

— Я не кукушка, мне всего двадцать лет, — попыталась возразить я.

— Это я образно, — отмахнулась баба Клава и понесла борщ во двор, к мужчинам, явно намереваясь подключиться и к их разговору тоже.

Мама засмеялась, обнимая меня за плечи.

— Знаешь, — сказала она, — кажется, в этой деревне без бабы Клавы вообще никто бы никогда не поженился.

— Это страшная мысль.

— Зато правдивая.

Мы стояли у окна, смотрели, как баба Клава что-то энергично объясняет Дмитрию и Ивану Мироновичу, размахивая половником, и я подумала, что, может быть, мама права.

Может быть, расстояние — это не самое страшное.

Самое страшное — это не попробовать.

Глава 21 «Сдавайся, капитан»

Дмитрий

Последнее утро началось не с будильника.

Проснулся сам в половине шестого, на пять минут позже обычного, что само по себе было симптомом. Лежал и смотрел в потолок, слушая тишину в доме, в которой появилось что-то новое, теплое, живое, чего раньше здесь не было.

Вероника спала рядом.

Она лежала на моей стороне кровати, точнее, строго говоря, на середине, потому что у нее была привычка занимать больше места, чем хотелось, и это касалось в том числе сна.

Волосы рассыпались по подушке. Одна рука была подложена под щеку, другая лежала поверх одеяла, и на запястье я увидел маленький след от вчерашней ветки, она зацепилась за куст смородины, когда мы возвращались с вечерней прогулки.

Я смотрел на нее и думал о том, что еще месяц назад это место было просто подушкой. Что месяц назад я приехал в Комарово с четким планом на четыре недели и ни разу не включил в этот план человека, который занимал бы половину моей кровати и все мое внимание одновременно.

Она постепенно открыла глаза, увидела меня. Несколько секунд просто смотрела.

— Ты давно не спишь? — тихо спросила.

— Недавно.

— Который час?

— Почти шесть.

— Противный час, — придвинулась ближе, положив голову мне на плечо. — Расскажи мне что-нибудь.

— Что именно?

— Что угодно. Просто говори. Я хочу запомнить твой голос.

Это была такая простая просьба. Именно поэтому она задела меня за живое.

Я говорил. О службе, но не о рапортах и приказах, а о том, что за ними стоит: как выглядит рассвет над сопками, когда стоишь в дозоре и небо меняет цвет так быстро, что кажется, будто кто-то торопится.

Об отце. О том, как он в пять лет впервые взял меня с собой на рыбалку и учил молчать у воды. Это был первый урок терпения, которому я научился раньше всего остального. О том, как однажды на учениях я заблудился в лесу и три часа шел на звук ручья, после чего понял, что у воды есть направление.

Она слушала молча, иногда просто так, без цели, проводила пальцами по моей руке.

— Я буду скучать по твоему голосу, — сказала она, когда я замолчал.

— Я буду звонить.

— Каждый день?

— Каждый день.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Вероника подняла голову и посмотрела на меня в полумраке.

— Дима.

— Что?

— Я тебя люблю, — произнесла это просто, без предисловий, без смущения, как говорят о том, что уже давно является правдой и просто ждало подходящего момента, чтобы стать словами. — Это странно, потому что ты зануда и у тебя двенадцать пунктов в списке дел. Но я тебя люблю.

Я смотрел на Веронику.

За тридцать лет жизни мне говорили это несколько раз. Но никогда — вот так. Просто, точно, с ямочкой на левой щеке и растрепанными волосами в половине шестого утра.

— Я тоже тебя люблю, — сказал я. — Это тоже странно. Ты — хаос.

— Ты уже это говорил.

— Потому что это правда.

— И ты меня любишь, несмотря на это?

— Именно поэтому.

Вероника тихо засмеялась, уткнувшись мне в шею, и мы еще долго лежали так, пока за окном просыпалось Комарово, пока туман над прудом не начал рассеиваться и Антон не подал