Его опасная наложница - Злата Алексеевна Ионова

Глава 26. Забота короля

На следующие несколько дней Ирис выпала из жизни дворца. Время потеряло свою линейность, превратившись в вязкую, липкую массу.

Она лежала в своих покоях, обессиленная и бледная до синевы, похожая на утопленницу, которую чудом вытащили из ледяной воды. Тело медленно восстанавливалось после отравления Пневмой — редким ядом, который не убивает сразу, а методично выжигает каналы маны изнутри.

Первые два дня она была прикована к постели свинцовой слабостью. Она не могла даже поднять голову с подушки: попытка сделать это отзывалась такой тошнотой и темнотой в глазах, что мир грозил погаснуть навсегда. Служанки поили её густыми травяными отварами с горьким вкусом полыни, меняли холодные компрессы на пылающем лбу, тихо шептались в дальнем углу при свете ночника о том, что госпожа слишком слаба, чтобы выжить после такой дозы.

Но когда наступила третья ночь, сквозь мутную пелену бреда Ирис почувствовала знакомое покалывание под рёбрами. Ядро маны начало очищаться. Силы возвращались толчками, пульсируя в такт сердцу. Как только спазмы позволили ей перевернуться набок, склонившись над медным тазиком у кровати, начался самый мучительный этап очищения.

Её рвало уже не желчью или остатками еды — горло обжигала едкая, светящаяся субстанция. Липкие, тёмно-фиолетовые нити Пневмы выходили наружу вместе со спазмами, цепляясь за стенки сосудов. Они были холодными, как могильная земля, и оставляли во рту привкус озона и гниения. Она выталкивала их одну за другой, глядя, как эта дрянь собирается сгустками в тазике, пока вода не становилась почти чёрной. С каждым изгнанным комком тьмы дышать становилось легче, а тело начинало наливаться спасительным жаром вместо мертвецкого холода.

На исходе четвёртого дня король лично навестил её.

Тяжёлые дубовые двери, которые стража обычно охраняла снаружи с алебардами наперевес, распахнулись абсолютно беззвучно, подчиняясь лишь лёгкому движению его пальцев. Двое слуг внесли следом массивный канделябр на семь свечей; дрожащее золото пламени ворвалось в полумрак комнаты, отгоняя больничные тени от углов и выхватывая из темноты бледное лицо Ирис на подушках.

Он остановился посреди ковра, не делая ни шага дальше. Замер, глядя на неё так, словно перед ним лежала не наложница, а хрупкая фарфоровая статуэтка, чудом уцелевшая после падения с огромной высоты. Его привычная маска высокомерия дрогнула и дала трещину. В голубых глазах, всегда казавшихся ей кусками застывшего льда, металась такая первобытная, пугающая тревога, что Ирис на мгновение забыла, как дышать. Там, на самом дне этой ледяной бездны, плескался чистый, незамутнённый ужас — страх того, что он мог опоздать.

Его взгляд жадно скользнул по ней: по впалым щекам, по синеве под глазами, по ключицам, которые остро торчали над воротом сорочки, но главное — по мерному, слабому вздыманию груди.

— Ты выжила, — прошептал он. Это был не вопрос. Сухое, констатирующее факт утверждение наконец-то отпустило ту струну внутри него, которая была натянута до предела последние трое суток.

Ирис попыталась ответить, но вместо слов из пересохшего горла вырвался лишь тихий, сиплый хрип. Горло всё ещё саднило от едкой желчи и остатков тёмной Пневмы. Собрав остатки воли, она приподнялась на локтях. Тонкая шёлковая простыня соскользнула, обнажая исхудавшие, почти прозрачные плечи и острые лопатки.

Именно этот вид — её жалкие, отчаянные попытки сесть при нём, доказать свою силу, чтобы не выглядеть в его глазах беспомощной куклой, — окончательно сломал лёд.

Маска правителя разлетелась вдребезги. Король сделал шаг вперёд, затем второй, преодолевая разделявшее их расстояние одним стремительным движением. Тяжёлые сапоги бесшумно впечатались в густой ворс. Он упал на колени прямо у постели, совершенно не заботясь о том, что мнёт дорогой бархат своего камзола. Протянул руки, но замер в дюйме от неё, боясь дотронуться, сделать больно или спугнуть это едва теплящееся дыхание.

— Не двигайся, — его голос сел, превратившись в низкий, вибрирующий рокот, лишённый всякого металла. — Лежи. Тебе нельзя тратить силы.

Не выдержав, он всё же коснулся её. Его горячие, загрубевшие от рукояти меча ладони бережно обхватили её лицо. Большими пальцами он осторожно стёр испарину со лба и прошёлся по скулам, изучая каждую черточку, убеждаясь, что перед ним действительно она. Затем наклонился ниже. От него пахло морозной свежестью, дорогим табаком и чем-то горьким.

— Глупая девчонка, — выдохнул он ей в губы, и в этом ругательстве было больше нежности, чем во всех придворных комплиментах вместе взятых. — Какую тьму ты проглотила? Я бы разнёс этот дворец по камню, если бы потерял тебя сейчас.

Его пальцы зарылись в её спутанные волосы, отбрасывая чёлку со лба. Другая рука легла поверх её ледяных пальцев, сжимая их с такой силой, будто пытался передать ей собственное тепло напрямую через кожу.

— Больше никаких проверок верности, — глухо продолжил он, не открывая глаз. — Никаких сладостей от наложниц. Никакой еды, которую я сам не разрезал ножом. Слышишь меня?

Ирис слабо кивнула, чувствуя, как к горлу подступает горячий комок. По её собственной щеке медленно скатилась одна-единственная горячая капля — реакция истощённого организма на внезапную волну абсолютной безопасности.

Король тихо выругался сквозь зубы, опустил голову и зарылся лицом в изгиб её шеи, шумно вдыхая запах лечебных мазей. Он просто держал её в объятиях несколько долгих минут, позволяя своему бешено колотившемуся сердцу замедлить ход. Для империи он был скалой, для врагов — карающим мечом, но здесь, в душной спальне больной женщины, он впервые позволил себе быть просто мужчиной, который только что заглянул в собственную смерть и отступил.

Наконец он отстранился, хотя его руки всё ещё продолжали держать её лицо, не желая разрывать контакт. Суровая складка между бровей разгладилась, уступая место мрачной решимости.

— Завтра утром здесь будут лучшие лекари Империи из Академии Света, — произнёс он уже ровнее, возвращая себе часть контроля, но оставаясь опасно близким. — Ты восстановишься полностью, слышишь? До последней капли цвета в щеках.

Он легко, невесомо коснулся губами её лба — сухой, целомудренный поцелуй, от которого по позвоночнику пробежал оглушительный разряд.

Затем он поднялся. Движения снова стали плавными, но теперь в них