Его опасная наложница - Злата Алексеевна Ионова

королевской кухне и лишь по великим праздникам — коронации или рождению наследника. Сахар был на вес золота, а мёд диких пчёл и вовсе считался царской роскошью, недоступной простым смертным.

— Ты сегодня опять невесела, — начал он своим обычным голосом — чуть насмешливым.

Ирис взяла одно пирожное. Пальцы слегка дрожали. Она откусила кусочек и глубоко вздохнула, заставляя себя жевать. Невероятная сладость растаяла на языке, карамелью стекая по гортани, но густая, горькая желчь внутри никуда не уходила. Наоборот, контраст стал ещё мучительнее.

— Да вот, предательства вокруг одни, — ответила она глухо, глядя куда-то в сторону пруда с красными карпами. Голос звучал безжизненно.

Ей хотелось высказаться.

Хотелось швырнуть ему эти пирожные прямо в красивое лицо, бросить перчатку, выплеснуть в него всю чашу своего яда. Сказать, что он мошенник. Что он лжёт каждым вдохом. Что король знает о каждой их встрече, каждом слове, каждом взгляде, и просто играет ими обоими, как сытый кот полудохлыми мышами. Но она сдерживала себя из последних сил, стиснув зубы так, что заныла челюсть.

Если она раскроет карты сейчас, если даст понять, что видела настоящего Беркута... Он либо исчезнет навсегда, растворится в тенях дворца, и тогда она останется совсем одна. Либо побежит докладывать монарху о своей догадке, и тогда всё станет ещё хуже. Гораздо хуже.

— Король обязательно позовёт тебя ещё, — сказал он мягко, придвигаясь ближе. Его бедро коснулось её ноги сквозь слои ткани. — Не переживай так сильно. Твоё тело ещё слишком слабо после болезни.

Ирис удивлённо подняла на него глаза, забыв проглотить кусок сдобы. Он даже не догадывался, что его раскрыли. Он полагал, что она переживает исключительно из-за того, что монарх не навещал её покои уже несколько дней, оставив одну переваривать последствия отравления.

— При чём тут король? — спросила она, чувствуя, как брови сами ползут вверх от недоумения.

— Я подумал, ты расстроена, что он сегодня гулял в саду с другими наложницами, а тебя намеренно обошёл стороной, — пояснил он с лёгкой, понимающей улыбкой, словно говорил о капризах ребёнка. — Тебе же отдыхать надо после яда, а ты всё по холодным садам ходишь, здоровье гробишь.

Ирис отвела взгляд, уставившись на свои руки. Щёки снова обожгло стыдом. Какая же она предсказуемая дура.

— Я их видела, — призналась она тихо, комкая край платка. — Случайно. Обидно, конечно, что не позвали на прогулку...

— Не переживай, — уверенно сказал самозванец, накрывая её ладонь своей огромной пятернёй. — Он скоро позовёт. Ему нужно время, чтобы убедить остальных в твоей незаменимости.

— Откуда такая уверенность? — спросила она с плохо скрытым недоверием, высвобождая руку. Ей было физически неприятно его прикосновение теперь, когда она знала правду.

Он помолчал. Ветер тронул его светлые волосы, отбрасывая длинную прядь на лоб, и на мгновение лицо его стало задумчивым, почти печальным. Маска придворного повесы дала трещину.

— Потому что хочется от всего отказаться ради спокойной жизни, — произнёс он тише, глядя куда-то поверх её головы, в сгущающиеся сумерки. — Жить в глуши, иметь свой маленький яблоневый сад, своё дело, которое никому не угрожает. Не нужно ни денег, ни внимания двора — нужны только люди и их простая человечность.

Ирис смотрела на него, не понимая, о чём он говорит. Этот человек играл роль генерала Захара, пользовался именем, но мечтал о тихой старости фермера? Слова его были странными, совершенно неуместными в контексте дворцовых интриг, но в них звучала такая искренняя, глубокая тоска, что она на секунду забыла, как дышать. Перед ней сидел невероятно одинокий человек.

Она не успела ничего ответить. Воздух между ними изменился, потяжелел, наэлектризовался.

Генерал вдруг резко подался вперёд. Его широкие ладони обхватили её лицо — тёплые, шершавые, властные, — фиксируя голову, не давая отстраниться. Большие пальцы мазнули по скулам, стирая несуществующую слезу, и он прильнул к её губам.

Поцелуй был страстным до боли. Не нежным, не робким — жадным, отчаянным, голодным, как будто он ждал этого слишком долго и больше не мог, не имел права сдерживаться. Это не было похоже на механическую ласку короля; там была техника и контроль, здесь же — первобытный прорыв плотины.

Ирис замерла, вжатая спиной в холодный камень валуна. Глаза округлились, сердце пропустило удар, проваливаясь куда-то в живот, а мысли разлетелись испуганными птицами, вспорхнувшими с ветки. Мир перевернулся. Тот, кого она считала искусным притворщиком, целовал её так, словно от этого зависела его жизнь.

Он целовал её, вкладывая в этот жест всё накопившееся безумие прошедших недель, и мир вокруг исчез. Растворился в сизых сумерках сада. Остались только его горячие губы, требовательные и мягкие одновременно. Только его сильные руки, сжимающие её талию так, что перехватывало дыхание. Только его частое, горячее дыхание, смешивающееся с её собственным.

Глава 31

Его губы были сладкими, как запретный плод — липкий дикий мёд с горечью полевых трав и привкусом озона.

Поцелуй всё длился и длился, превращаясь из вспышки страсти в медленное, тягучее безумие. Ирис тонула в нём, проваливаясь сквозь слои реальности. Она теряла счёт времени, забывая, кто она такая, где находится и зачем вообще пришла в этот проклятый сад. Мир сузился до одной точки: его губ, жёстких и требовательных; его рук, стальным обручем сомкнувшихся на её талии; его дыхания, горячего и шумного прямо у её щеки.

Что-то глубоко внутри неё, там, где жила холодная сталь мастера меча, отчаянно кричало — остановись, оттолкни, это ловушка, он лжёт тебе каждую секунду своего существования! Но тело не слушалось. Мышцы предательски обмякли, плавясь от жара чужого прикосновения. Это было слишком похоже на правду, которую она так долго искала.

Когда разум окончательно померк, а дыхание начало сбиваться, сработал инстинкт выживания, вбиваемый годами тренировок. Прошло слишком много времени для простой проверки. Если она сейчас же не прервёт этот морок, то поверит ему снова. Поверит во всю эту ложь.

Ирис собрала волю в кулак. По венам вместо крови побежал жидкий огонь. Она накопила ману в ладонях — пальцы едва заметно засветились в сгущающейся темноте, воздух вокруг них загустел и завибрировал. Свет собрался в центре её рук — холодный, кристально