Его опасная наложница - Злата Алексеевна Ионова

— Я знаю, что это выше всего... Выше моего достоинства, выше моей чести, — продолжил он, даже не пошевелившись и не поднимая глаз. Слова давались ему с видимым трудом, каждое будто процарапывало горло изнутри. — Но ради неё я готов ползать в пыли у ваших ног. Прошу вашего милосердия.

Генерал медленно поднялся. Суставы хрустнули, выдавая напряжение, которое он держал в себе. Он послушно, почти механически присел на край резного стула для посетителей — мебель жалобно скрипнула под его весом. Его руки легли на колени, сжатые в такие тугие кулаки, что побелели костяшки, а лицо стало бледным, серым, как у человека, который не спал несколько ночей подряд и держится только на чистом адреналине.

— Я понимаю, что не имею никакого права просить вас об этом после того, что случилось, — начал он тихо, глядя куда-то сквозь стену. — Вы только недавно пришли в себя, ваше тело ещё полно яда. Но я умоляю о милосердии... для наложницы Версаль.

Ирис замерла посреди шага. Воздух вдруг стал густым и вязким.

— А она тут при чём? — спросила она севшим голосом, и в нём послышалось искреннее, неподдельное недоумение.

Словно дожидаясь этой реплики, дверь спальни чуть слышно приоткрылась без стука. В образовавшуюся щель скользнула Лисса. Она остановилась у порога, теребя край белоснежного передника с такой силой, что казалось, вот-вот оторвёт кружево, и тихо, одними губами доложила:

— Госпожа... наложницу Версаль обвиняют в вашем отравлении. Сейчас тайная канцелярия ведёт расследование. Если вина подтвердится, король подпишет указ: публичная порка, клеймо предательницы на плече и позорная высылка в северные рудники до конца дней.

Ирис моргнула, прогоняя пелену усталости. В памяти всплыли разрозненные, смазанные картинки того злополучного чаепития: фарфоровые чашки, холодный сквозняк по ногам, липкие взгляды придворных дам, тёмная заварка с едва уловимым металлическим привкусом на языке. И истеричный крик Роксаны, когда та увидела синеющие губы Ирис: «Такого не должно было случиться! Это не я... я не хотела...»

— Ах точно, — пробормотала Ирис, проводя ладонью по лицу. Воспоминания возвращались болезненными вспышками. — Я же была на том чаепитии. Роксана тогда устроила сцену...

— Да, — генерал поднял на неё воспалённые глаза, и в них плескалась такая бездна отчаяния, что Ирис невольно отвела взгляд. Там была голая, животная мольба. — Прошу вас, помогите смягчить приговор. Используйте своё влияние. Простите её публично. Этого будет достаточно, чтобы король сменил гнев на ссылку в другое имение.

Ирис смотрела на него во все глаза, и внутри неё что-то шевельнулось. Этот огромный мужчина, покрытый боевыми шрамами, суровый воин, командующий западной армией, человек, способный одним ударом расколоть гранитную плиту, сейчас сидел перед ней и униженно просил за женщину, которая его откровенно никогда не заслуживала.

— Хм, — Ирис скрестила руки на груди, принимая закрытую, оценочную позу следователя. — Я могла бы подумать об этом. Память у меня хорошая, долги я помню. Если расскажешь всё подробнее. Не просто так ты примчался сюда, рискуя головой, и не просто так просишь за ту, кто пыталась убить меня.

Генерал замялся. Его массивная фигура сгорбилась ещё сильнее, став похожей на медведя, угодившего в капкан.

— Я... это не имеет отношения к делу государственной безопасности, — буркнул он, пряча взгляд.

— Так расскажи мне, — мягко, но настойчиво настаивала Ирис, делая шаг вперёд. Голос её снова обретал властные нотки Хранительницы. — Или мне вечно смотреть на твои красные уши и щёки, когда ты вспоминаешь только её имя? Я хочу знать причину твоей слабости.

— Для чего вам такая информация? — спросил он неуверенно, явно пытаясь выстроить последнюю линию обороны. — Чтобы шантажировать?

Ирис усмехнулась уголком рта — горько, совсем не весело — и плавно села напротив него в кресло, демонстративно складывая руки на коленях.

— Считай меня врачом, Захар. А чтобы я поставила верный диагноз и выписала правильное лекарство, пациент должен донести до меня абсолютно честные жалобы. Иначе лечение убьёт быстрее болезни.

Генерал долго молчал. Тишину нарушало лишь тиканье напольных часов да тяжёлое дыхание самого Беркута. Он смотрел в узор паркета так, словно пытался найти там ответ.

— Мы познакомились очень давно, задолго до того, как я получил свои регалии, — начал он хрипло. — Я был молодым офицером, зелёным, самоуверенным болваном, верящим в справедливость империи. Она — дочерью мелкого чиновника казначейства, который служил при дворе. Её хотели выдать замуж за другого — по расчёту, за политический союз старика с юницей, за деньги и связи. А я... я влюбился. Как последний мальчишка, потерявший разум.

Он сжал кулаки сильнее, суставы хрустнули.

— Всё было серьёзно. Мы хотели пожениться вопреки воле её отца. Я сделал ей официальное предложение через сваху, и она согласилась. Тайно, конечно. Но потом пришёл король. Он предложил её отцу большую цену — место личного секретаря при троне, земли на юге, золото сундуками. И ее отец... — голос генерала сорвался, переходя в сдавленный рык. Ему пришлось прочистить горло. — Отец продал собственную дочь короне, не задумываясь. Она стала наложницей. А я остался генералом, потому что мой долг — служить тому, кому присягнул клинок.

Ирис слушала, не перебивая. Внутри неё что-то болезненно сжималось — то ли сочувствие к этому сломленному гиганту, то ли злость на жестокость мира, где любовь всегда проигрывает золоту.

— И теперь ты хочешь её спасти? — наконец спросила она, нарушая гнетущую паузу. Голос её звучал ровно, но в нём звенел лёд. — Женщину, которая плеснула яд в мою пиалу?

— Она не хотела убивать! — генерал вскинул голову, и в его взгляде вспыхнула фанатичная вера. — Клянусь честью рода Беркутов, она не убийца. Она просто... запуталась. Она не знала, что яд будет таким сильным, что сожжёт ваши каналы!

Он ударил огромным кулаком по своему колену — дерево стула треснуло.

— Она хотела только напугать вас, заставить замолчать, убрать с доски как фигуру, мешающую планам королевы-матери. Но не убивать.

Ирис откинулась на жёсткую спинку кресла, запрокинула голову и закрыла глаза. Боль в мышцах напомнила о себе тупой пульсацией, но мозг работал ясно, холодно, отсекая эмоции.

В голове её возникла мысль. Здравая, острая, расчётливая, как