Его опасная наложница - Злата Алексеевна Ионова

лезвие стилета. Та самая мысль, которая всегда приходила к ней в самые трудные моменты — когда нужно было решать уравнение со множеством неизвестных, когда нужно было выбирать между собственной безопасностью и чужой жизнью.

Если Версаль действительно виновата лишь в попытке запугивания по приказу свыше, значит, она знает заказчика. Значит, она может стать идеальным живым щитом. Оружием, направленным вверх по иерархии.

Она открыла глаза. Посмотрела прямо на генерала, чей взгляд сейчас был прикован к её лицу в ожидании приговора.

— Хорошо, — произнесла Ирис. — Я попробую вытащить её из подземелий. Но моё милосердие стоит дорого, генерал. Очень дорого.

Глава 33

Всю следующую неделю по дворцу не ходили — буквально бегали на цыпочках, передавая новости шёпотом. От комнаты к комнате, от полусонных служанок в прачечных к надменной знати в Золотых гостиных, от жаркой кухни до продуваемых всеми ветрами караульных помещений у главных ворот — слухи перелетали мгновенно, словно искры от огромного костра, разгораясь всё сильнее с каждым пересказом и обрастая чудовищными подробностями. Никто из сотен обитателей каменного лабиринта не верил своим глазам и ушам.

Сначала отравили любимую наложницу короля. Ту самую Ирис Валькур, что свела с ума половину двора своей дерзостью. Весь замок замер в ледяном оцепенении, ожидая неминуемой бури — чью голову снимут первой? Кто посмел поднять руку на ту, кого сам монарх одарил тремя ночами безумия?

Но она, едва оправившись от яда настолько, что её шатало даже под тяжестью шёлкового халата, лично явилась в кабинет королевского прокурора без вызова.

Ирис Валькур стояла перед массивным дубовым столом — бледная, исхудавшая так, что платье висело мешком, но с абсолютно прямым позвоночником, твёрдым взглядом прозрачных глаз и голосом, в котором не было ни капли дрожи.

— Раз на том чаепитии плохо стало только мне одной, значит, основную дозу отравы влили в меня гораздо раньше, — произнесла она буднично, как будто обсуждала меню ужина.

Прокурор слушал, скрипя пером по толстой гербовой бумаге, и хмурился всё сильнее. Он ожидал слёз, истерики, обвинений в адрес Роксаны Версаль. Но никак не холодного юридического анализа ситуации.

— Вы понимаете всю тяжесть того, что сейчас говорите? — спросил он, откладывая перо. — Вы утверждаете, что яд попал в ваш организм за несколько часов до общего недомогания гостей?

— Именно, — кивнула Ирис. Она подошла ближе и положила ладони на стол, глядя прямо в глаза чиновнику. — А значит, наложница Версаль физически не могла быть виновна в покушении во время чаепития. Она не травила меня там. По крайней мере, не в тот вечер.

Слух об этом разлетелся по дворцу со скоростью лесного пожара за один день. Наложницы сбивались в стайки в своих гостиных, перебирая чётки трясущимися руками; поварята замирали с половниками у котлов на кухне; даже гранитные стражники у Северных ворот обсуждали это, понизив голоса до сиплого шёпота и испуганно оглядываясь на офицеров.

— Она... защитила Версаль? Свою главную соперницу? — не верили одни, крутя пальцем у виска.

— Зачем ей это нужно? Какой здесь расчёт? — недоумевали другие, пытаясь найти политическую выгоду там, где была лишь человечность.

— Может, они сговорились заранее, чтобы подставить Версаль? — предполагали третьи, самые циничные.

Но никто не знал правды. Кроме самой Ирис.

А потом грянула следующая новость, ударившая по нервам двора похлеще раскатов грома.

Наложница Версаль сама пришла к прокурору — бледная, растрёпанная, с совершенно потухшими, пустыми глазами утопленницы — и назвала имена других участниц. И в том что она знала что отравление случится на ее чаепитие, но не лично ее рукой.

В тот же вечер был подписан указ, скреплённый тяжёлой королевской печатью. Наложницу Версаль лишают статуса «Гостьи Короны». Отправляют в отдалённый северный монастырь Святого Искупления. С позором, пешком, через весь город, без права вернуться ко двору до конца дней. Её имя вычеркнули из всех реестров.

Двор не успел опомниться от этой шокирующей новости, осушить бокалы с вином по случаю избавления от опасной интриганки, как грянула следующая — уже совсем невероятная.

Генерал Беркут — настоящий генерал, огромный, высеченный из камня мужчина со шрамом через всю щёку, — запросил личную аудиенцию у Его Величества.

Он вошёл в тронный зал тяжёлым шагом человека, идущего на эшафот. За ним закрылись двери, отрезая шум приёмной. Генерал опустился на одно колено прямо на драгоценный ковёр, склонив голову так низко, что волосы коснулись пола.

— Ваше величество, — голос его рокотал тихо, но заполнял собой огромное пространство зала. — Я прошу о милости.

Король сидел на троне, закинув ногу на ногу. Он смотрел на своего полководца сверху вниз, и белая фарфоровая маска на его лице тускло блестела в свете тысяч свечей.

— Говори, — произнёс он ровно.

— Когда-то давно вы обещали мне награду за взятие перевала Чёрных скал, — продолжил генерал, не поднимая головы. — Земли на востоке, золото для легионов, титул герцога. Я от всего отказываюсь.

Он поднял голову, и впервые за все годы службы придворные увидели на суровом лице Беркута настоящую, неприкрытую мольбу. Это зрелище пугало больше, чем вид обнажённого клинка.

— Не нужно мне золота, земель и людей. Дайте мне право забрать эту женщину из монастыря. Просто выкупить её душу у храма в мой дом. Она будет вечно молиться за ваше здоровье вместо того, чтобы медленно гнить в холодной келье среди старух.

В огромном тронном зале повисла такая тишина, что стал слышен треск догорающих восковых свечей. Придворные, допущенные на малый приём, затаили дыхание, боясь пошевелиться. Король молчал, глядя на генерала долгим, изучающим взглядом, словно видел его впервые.

А потом он ответил. В своей привычной манере — холодно, ровно, без единой эмоции на застывшем лице-маске.

— Она больше не принадлежит мне. Ни двору, ни казне, ни своей семье. Теперь она — часть храма. Её тело и душа принадлежат Богине-Покровительнице. Ты просишь невозможного, Захар.

Он сделал паузу, позволив словам упасть тяжёлыми камнями.

— Однако храмы всегда нуждаются в пожертвованиях. Принеси храму достойные почести. Заслужи любовь девушки, которая потеряла всё: статус, имя, честь и надежду. Тогда, возможно,