Ставь на единорога - Наталья Сергеевна Филимонова

– Скажи мне, – слова он как будто выдавливал из себя, – прошлый наш разговор… он ведь был не в первый раз? В своей второй жизни – ты тоже рассказала мне о том, что произошло?

– Да, – я вздохнула. – Но, знаешь, если честно… я тогда не готова была выслушивать какие-либо советы. Просто отмахивалась от них. Я… считала, что вообще не должна жить. Хотела… наказать себя.

– Ясно, – папа помрачнел еще больше. – А… какие-то свои записи ты мне не передавала? Рабочие записи?

– Что? – я моргнула. Папа же не может предположить, что… – Нет. Разумеется, нет. С чего бы?

– Хорошо, – он задумался, но хмурая складка между бровей так и не разгладилась. – Можешь попытаться вспомнить, что и как именно ты мне тогда рассказывала?

Я пожала плечами. В общем-то, то же самое – за вычетом второй попытки.

Хотя…

Я прикрыла глаза.

Нет. Не совсем.

Я рассказывала, как воспринимала произошедшее сама. И все тогда казалось вполне однозначным.

Я действительно погрузилась в свою работу с головой – и была счастлива этим. И, наверное… в какой-то момент заигралась. Я видела, как все меняется вокруг – и понимала, что это во многом именно моя заслуга. Я чувствовала себя… почти всесильной. Это я меняла мир! И почти не оглядывалась назад, предпочитая не вспоминать ошибки, сделанные в начале пути.

Но с чего началась “черная паутина”, я все-таки знала точно.

Это случилось на самом деле на одном из начальных этапов исследований.

Это сейчас я точно знаю, что у меня получится все и даже больше. И что для этого мне вовсе не нужно многого.

А тогда… я была совсем совсем юной девчонкой с безумной идеей и большими амбициями. И отлично видела снисходительное отношение ко мне и декана, и старших коллег. И тогда оно всерьез меня задевало. Даже эта замызганная лаборатория, выделенная для моих исследований, казалась почти насмешкой – хотя на самом деле в нее наверняка просто никто не удосужился заглянуть.

И мои статьи. Ведь мне нужны были публикации в научных журналах. Мои идеи были встречены… ну, в общем-то, примерно так, как всегда встречают в научных кругах слишком смелые идеи. Меня называли фантазеркой. Добродушно журили. Или критиковали, разнося в пух и прах.

А потом появился тот человек в строгом дорогом сюртуке и с совершенно незапоминающейся внешностью. Сказал, что мои статьи заинтересовали кого-то… и военное ведомство готово выделить средства на мою работу. Предоставить материалы и реактивы, какие потребуются. Нанять при необходимости помощников в мою команду. Оборудовать помещение для испытаний. И даже дать разрешение на ознакомление с кое-какими секретными исследованиями, которые могут представлять интерес в разрезе моей теории.

Не то чтобы в этом всем была действительная необходимость. Если бы на мою работу мне не хватало средств и возможностей, предоставляемых университетом, я всегда могла попросить у отца. И даже если бы меня ждал провал, на состоянии Морришей это не так уж сильно отразилось бы. Но мне тогда казалось, что это было бы… не то. Я хотела добиться всего сама – без оглядки на принадлежность к старой семье. Доказать кому-то, чего стою.

В тот момент я ликовала: ко мне отнеслись серьезно, меня заметили! Военное ведомство кому попало не делает таких предложений!

И я согласилась. Подписала контракт – с ограничениями и без магического заверения (хоть на это ума хватило!), но подписала.

Нет, я остановилась вовремя – когда поняла, к чему все может прийти. Или мне казалось, что вовремя. Разорвала контракт, выплатив в итоге чудовищную неустойку. И поспешила получить магически заверенный патент, чтобы без моего разрешения работу в том направлении никто не мог продолжить. Установила на него прямой запрет – тоже магически завереннный.

И все-таки я сознавала, что как бы там ни было – это я сделала первый шаг в бездну.

И еще – что раз несмотря на патент моими разработками кто-то сумел воспользоваться, значит, даже если в новой жизни я откажусь от контракта с самого начала, это может никого и ничего не спасти. И значит – лучше пусть вообще ничего не будет.

Отцу я тогда рассказала все максимально коротко: работала, создала… все погибли.

– Скажи мне, дочь, – сейчас папа явно с трудом подбирал слова, – в той, второй жизни… не могло ли у меня из твоего рассказа и поведения сложиться впечатление… что твои разработки необходимо продолжить? И что если ты бездействуешь, то кто-то должен…

– Папа?.. – несколько секунд я просто ловила воздух, пытаясь осознать, что именно отец хочет мне сказать. Точнее, на самом деле – уже сознавая, но не в силах в это поверить. – Ты же не хочешь сказать, что…

– Петра, – он говорил все так же медленно, – магический патент защищает сам себя. Ты это знаешь. Никто не мог… но если обладатель обладатель патента умирает, то патентные права переходят к его наследникам.

– Но я была еще жива!

– Верно, – он кивнул. – И вот тут, как оказалось, действительно есть лазейка. Появилась в результате прецедента… впрочем, это неважно. При определенных обстоятельствах… могут быть разные варианты, но суть в том, что если каким-то образом объявить обладателя патента временно недееспособным, ограниченно дееспособным или физически не способным в данный момент распоряжаться своими правами и оформить законную опеку, то магия признает право опекуна распоряжаться его делами.

– Не способным в данный момент… – да, не зря я думала о том, что не разберусь самостоятельно в этих кошмарных формулировках! Сейчас оказалось непросто даже понять, что пытается донести до меня отец.

– Например, ты заболела – обычно в такие моменты никто не назначает официального опекуна для распоряжения делами. Большинство людей иногда болеют, а потом поправляются. Но если доказать через юридическую процедуру, что именно в этот момент твое участие необходимо, а ты физически не способна…

– Я поняла.

– Твоим официальным опекуном мог бы стать только один из трех человек. Я. Твоя мама. Или твой муж. Рассуждая логически – это те, кто должен быть под подозрением в первую очередь, потому что в исходном варианте будущего возможность была только у них… у нас.

Кажется, чего-то подобного я уже ожидала в глубине души. И все-таки оказалась оглушена.

Нет, о маме, конечно, и речи быть не могло. Мама – та самая безупречная