Муза Паганини. Скрипач от дьявола - Сина Беервальд

Когда он начал играть, Софи различила в басовых тонах мужской голос, а в высоких регистрах – женский. Как это было возможно? Это были уже не просто звуки – из скрипки говорили двое, шепчущиеся между собой люди.

С первых же взмахов смычка декорации перед её глазами преобразились. Вместо сцены – комната с кроватью под балдахином, постель смята, одежда разбросана по полу, в углу стол с бутылкой мадеры и недопитыми бокалами. На языке вдруг появился вкус терпкого шоколада, сухофруктов и мёда, хотя она никогда не пробовала этого вина. На умывальнике рядом с фарфоровой чашей лежали белый жилет с серебряной вышивкой и тёмно-синий бархатный фрак с пуговицами, обтянутыми золотой парчой. Вдруг в комнату вошла Антония Бьянки.

Испуганно Софи вернулась в реальность, уставившись на сцену, где Паганини в порыве страстной ярости вырывал у скрипки звуки страха, рыдания, рёв – будто бичом наказывал струны за муки неразделённой любви, затем вновь переходил к нежным, словно жемчужные слёзы, па-де-де примирившихся любовников. Тревога охватила Софи. Что за странный сон наяву только что посетил её? Всё казалось таким реальным, таким знакомым, хотя она точно знала – никогда не бывала в той комнате. Паганини унёс её туда своей игрой, перенёс мысли в незнакомое место. Казалось, будто она подслушала ссору Паганини с женой.

По его резкому движению вступил оркестр, заполняя зал радостными аккордами. Улыбаясь, Паганини опустил скрипку, будто прислушиваясь к шуму играющих детей, прекрасно зная, что все взгляды прикованы к нему, что каждый ждёт, когда же он вновь поднимет инструмент к подбородку. И публика не была разочарована.

После нескончаемых оваций Паганини вновь взялся за скрипку. В зале пробежал возбуждённый шёпот. Будто отвечая на него, он ослабил ещё одну струну и начал играть на единственной оставшейся – басовой соль, той самой четвёртой струне, возможно, сделанной из кишок убитой им женщины.

Если кто-то ещё сомневался, что Паганини показал всё своё мастерство, финальные вариации на тему «Nel cor più non mi sento»[24] развеяли эти иллюзии.

Оркестр умолк, когда музыкант начал соло – нет, он играл! Весь оркестр в одном Паганини. На одной струне он извлекал четырёхголосные фразы, флажолетами[25] создавая иллюзию игры на всех четырёх струнах.

Это было неописуемо.

Софи закрыла глаза. Звучало так, будто виртуоз играл на полной скрипке с оркестровым сопровождением. Невероятно! Он буквально разжёг огонь на сцене перед и без того разгорячённой публикой, методично доводя зал до кипения. Он держал аудиторию в руках, воздействуя на заворожённых слушателей, будто дирижируя оркестром. Сначала ропот, затем восторженные возгласы из разных уголков зала – будто Паганини дал вступление невидимой дирижёрской палочкой.

Великий Шпор, элегантный Лафон или страстный Липиньский ещё могли бы сравниться с ним в виртуозных пассажах, подумала Софи, но перед этим мастерством им оставалось только склонить головы. Двойные ноты были для него детской забавой – отдыхом между подвигами. Венским скрипачам лучше вовсе не давать концертов, пока Паганини в городе. Да и после – смогут ли они собирать залы своими Тартини, Виотти или Крейцером, когда публика вкусила это?

Паганини не играл чужих сочинений – только свои, рождённые его существом, не требующие нот. Его гармонии – котёл, где кипели двойные трели, тремоло[26], хроматические пассажи. В этих пьесах была вся его страсть, нежность и безумие – вот что делало его гением, а не одна лишь техника.

Он покорял публику смехом и болью, трогал сердца, потрясал их. Музыка была его языком. Когда резкие звуки заставляли Софи вздрагивать, он уже ловил её нежными мелодиями, обвивал душу золотой нитью, чтобы вести за собой. Триумфальные пассажи сменялись рыданиями скрипки – зал ликовал, многие плакали. В следующих вариациях ропот перешёл в бурю. Все узнали мелодию австрийского гимна. Никто не мог усидеть на месте. Когда Паганини опустил инструмент, грянул гром оваций.

Скрипач замер в полной опустошённости, взгляд устремлён в никуда. Непостижимо, сколько он выжал из инструмента – и из себя, из этого исхудавшего тела, из своей души. Слуга накинул ему на плечи меховую мантию, словно коронационную порфиру, и повёл обессиленного виртуоза со сцены.

Глава 13

Как тень самого себя, Паганини сидел в углу приёмного зала на тронообразном кресле, обитом алым бархатом. Перед ним стоял позолоченный барочный столик, где в открытом футляре покоилась его скрипка Гварнери дель Джезу. Благие намерения устроителей – быстро предоставить уставшему виртуозу место для отдыха – обернулись выставкой: избранные гости теперь могли разглядывать загадочный инструмент. «Он чувствует себя экспонатом», – подумала Софи, хотя внешне Паганини этого не показывал.

С детьми она заняла столик у стены – среди незнакомых людей в своём помятом платье ей было неловко. Катерина по дороге поправила ей причёску, а Кристиан уверял, что складки на тёмно-синей ткани почти незаметны.

Флорентина и Петер заняли место в центре, ловко втесавшись в круг знаменитостей. Паганини не преувеличивал – здесь собрался весь цвет Вены. Флорентина оживлённо беседовала с Иоганном Штраусом, а Петер умудрился заговорить с князем Меттернихом, расположившись так, чтобы видеть Паганини. Софи была уверена: при первой возможности он бросит канцлера и ринется к виртуозу.

Кивнув очередному посетителю, Паганини подписывал программку. Ничто не напоминало о демоническом скрипаче, только что потрясавшем зал. Бокал вина перед ним оставался нетронутым, однако слуга уже в четвёртый раз доливал воду. Софи заметила, как в неприметный момент он быстро поднес к губам маленький коричневый флакон. «Морфий? Возможно – он слишком часто потирал левую щёку. Зубная боль?»

– С вами всё хорошо, матушка? – Кристиан накрыл ладонью её здоровую руку, которой она опиралась о столик. Помимо боли в запястье её охватила странная слабость – жар во время концерта сменился ознобом.

– Конечно, всё прекрасно, – поспешно ответила она. Дети не должны волноваться.

– Вы очень бледны, – прошептала Катерина. – Может, уйдём?

– Спасибо, милая! Но такой приём бывает раз в жизни. Разве вы уйдёте без автографа? – подмигнула она. Дети едва сдерживали восторг, стараясь сохранить степенность. – Пойдёмте в очередь.

Впереди стояли двое – пожилой коренастый мужчина и юноша, очень похожий на него лицом. «Отец и сын», – предположила Софи.

Ей вдруг стало трудно стоять без опоры. Головокружение накатывало волнами. «Домой только в карете, – решила она. – Деньги придётся взять из отложенных на еду, но ведь Паганини скоро заплатит…»

– Моё почтение, синьор Паганини, – низко поклонился старший, пока