Муза Паганини. Скрипач от дьявола - Сина Беервальд

Среди публики она узнала своих клиентов-скрипачей: в третьем ряду блистательного, но своенравного Игнаца Шуппанцига, рядом его ученика Йозефа Майзедера, чуть дальше самого Йозефа Бёма с коллегой Георгом Хельмесбергером.

– Он выходит! – Катерина прошептала сквозь гул зала.

Софи замерла, глядя на чёрную фигуру во фраке, неловко кланяющуюся на сцене. Невероятно – всего час назад она сидела рядом с этим человеком!

В зале поднялся новый шквал волнения. Дамы на балконе свешивались через перила, мужчины вставали на сиденья: одни жаждали увидеть величайшего скрипача мира, другие – самого дьявола. Газеты так живописали Паганини, что некоторые и впрямь ждали явления Сатаны.

Петер наклонился к жене, и Софи невольно услышала его шёпот:

– Да он прямо из преисподней явился! Этот Паганини – словно бесовская марионетка, словно демон, подвешенный на нитях… А смычок-то, поди, сам дьявол в руках держит!

Мерцающий свет свечей скользил по бледному лицу скрипача, придавая ему призрачные черты. Его непроницаемые чёрные глаза, подобные тёмным самоцветам, пробежали по залу. Неужели он смотрел именно на неё? Паганини казался теперь совершенно иным – недосягаемым, будто принадлежащим иному миру. Чёрные кудри обрамляли лицо, почти сливавшееся с тёмным фоном сцены. Длинные фалды фрака подчёркивали его неестественно вытянутый силуэт, когда он медленно шёл по помосту.

– Словно жердь проглотил, – фыркнула Флорентина за веером.

– Тс-с! – резко оборвала её Софи.

Эти детские насмешки были невыносимы – особенно в такой священный момент. Её дети вели себя куда благопристойнее. Близнецы, заворожённые, не сводили глаз со сцены. Паганини принял странную позу: правую ногу выдвинул вперёд, скрипку прижал так, что локоть почти упирался в живот. Левое плечо неестественно приподнялось, отчего смычковая рука казалась длиннее.

Флорентина шелестела программкой:

– «Пляски ведьм» играть собрался. Ну конечно.

– Живой ли это человек на пороге смерти – или мертвец, восставший из гроба? – размышлял вслух Петер. – Вампир со скрипкой, жаждущий не крови, но золота нашего…

– Хороший вопрос! – хихикнула Флорентина. – Хотя даже приличный фрак себе позволить не может – весь потёртый, да ещё и ужасного покроя. Жилет коротковат, брюки болтаются… И эти деревянные движения – просто жуть!

– Жуть? Смех! – фыркнул Петер. – Эта напускная подобострастность – словно дурачка для потехи толпы выставили!

– Довольно! – прошипела Софи.

Петер резко наклонился через жену:

– Ты мне рот затыкаешь? Ты-то, Софи, не смей указывать! Мой бедный брат… Да ты его в пропасть втянешь!

Она открыла было рот для возражения, но дочь дотронулась до её руки, указывая на сцену. Паганини держал скрипку непостижимым образом – гриф так низко, что локоть почти касался живота. Первый же взмах смычка рассыпался огненными искрами по залу. Скрипка запела триумфальным гимном, заставив замолкнуть даже недоброжелателей.

– Такого я ещё не слышал! – воскликнул Петер.

Виртуоз обрушил на публику стремительную пьесу, предназначенную для целого оркестра, но звучавшую полновесно даже в его одиноком исполнении.

– И всё это без нот… – пробормотал шурин.

Флорентина ахала над лирическим адажио, теребя меховой манжет:

– Невыразимо трогательно!

«Невыразимо», – мысленно согласилась Софи. Всё в нём было загадочно и тревожно. Тот ли это человек, с которым она только что беседовала в карете? Теперь он казался пугающим: костлявые руки с выступающими жилами, неестественно длинные пальцы, мертвенная бледность – будто готовился лечь в могилу или только что из неё восстал.

Правая рука маэстро водила смычком с невиданной пластичностью – казалось, к концу палки привязан платок, развевающийся на ветру. Зал замер, боясь перевести дыхание: гости словно опасались, что музыканту не хватит воздуха и он задохнётся, не доиграв.

Он слился со скрипкой воедино – она жила через него, он дышал через неё. Каждое движение мышц, каждое душевное волнение претворялось в звук. Зрители поднимались с мест, поражённые феноменом: его тело колыхалось, как море под порывом ветра, внезапный взмах смычка превращал гладь в бурлящий океан.

– Божественно! – вздохнула дама сзади.

– Что за человек! Что за скрипка! – восторгалась её соседка. – Какие муки в этой четвёртой струне! И этот взгляд… наконец, сама душа его!

«Его душа…» – мысленно повторила Софи, вспоминая то ощущение связанности с виртуозом, которое объяло её час назад. Но вот её мысли обратились к историям о договоре с дьяволом. Может, неслучайно его скрипка издаёт такие звуки – не четвёртая ли струна свита из жил задушенной им женщины?

Ей чудился целый оркестр, но на сцене был лишь Паганини – его рука, его смычок. Невероятные пассажи сменялись звериными рыками, трелями – и вдруг нежной мелодией, которую он, словно невзначай, сопровождал пиццикато левой рукой, будто арфа аккомпанировала ему. Затем скрипач резко перешёл к скрежещущим звукам – будто стыдился проявленной нежности. Каждая нота была словом в исповеди, полной страсти – то робкой и нежной, то властной и требовательной. И завершилось всё мощным аккордом, пронзившим каждое сердце в зале.

Софи поймала себя на том, что ищет у него под фраком… копыта. И тут же внутренне усмехнулась. Она ожидала многого от этого концерта – но не этого головокружительного мастерства, бросавшего вызов самой природе. Его дерзкие секунды, головокружительные пассажи в уникальной, будто лишённой правил манере затмевали всех виртуозов прошлого. В следующей пьесе он перешёл от лирического адажио к водопаду каденций[23], завершив экстатическим финалом. Он играл в трансе, возведя глаза к потолку, губы его шептали молитву.

– Лишь дьявол может так владеть инструментом, – перекрестилась Флорентина.

– Да он заклинания какие-то бормочет! – напряжённо прошептал Петер, впиваясь пальцами в подлокотники, будто готов был вскочить и бежать.

Напряжение в зале стало осязаемым – где-то справа раздался вскрик: дама лишилась чувств, и двое мужчин поспешили вынести её из зала. Но Паганини уже вернул внимание публики виртуозным пиццикато. Он защипывал басовую струну, одновременно ведя мелодию наверх. Какое мастерство! И вновь зрители ошибались, думая, что гений показал всё, на что способен.

Четырёхголосными аккордами он взмывал ввысь с такой скоростью, что, казалось, все скрипачи в зале вот-вот лишатся рассудка от восхищения. Он выдерживал одну ноту на протяжении трёх тактов, параллельно исполняя пассажи и пиццикато на других струнах. Нежнейшие, певучие звуки он извлекал так близко к подставке, что пальцам едва хватало места между нею и смычком, а затем заставлял скрипку петь с вибрато, поразительно напоминавшим человеческий голос. Но это было лишь прелюдией к главному – музыкальному диалогу влюблённых, как значилось в программе.

– О боже, у него порвалась струна! – воскликнул Кристиан.

Софи замерла. Этого просто не могло быть.

Но что же делал Паганини? Нет, струна не порвалась – он ослаблял её намеренно. С невозмутимым видом он крутил