В погоне за надеждой - Мэдс Рафферти

расплывается. Как бы хотелось, чтобы это был лишь хмельной дурман, но действие вина давным-давно выветрилось. — Почему бы тебе просто не высказать все прямо? Хватит ходить вокруг да около, произнеси вслух то, на что намекаешь долгими месяцами.

— Понимаешь, Айви, это крайне серьезные обвинения.

— Я знаю, — отзываюсь я, тратя оставшиеся силы на то, чтобы не сорваться на крик. — Случившееся — действительно серьезно.

Ее голос падает до пронзительного шепота.

— Это может сломать ему жизнь, Айви. Лишить карьеры и будущего.

Брошенные едва слышно слова бьют наотмашь — с такой силой, будто мать прокричала их в рупор. Ярость мгновенно уступает место тошноте. Навернувшиеся слезы застилают взгляд настолько, что великолепный городской горизонт окончательно тонет во мраке.

Срывающимся голосом я выдавливаю:

— А как же моя жизнь? Как быть с тем, что пережитое сотворило со мной, с тем, какие чудовищные последствия это повлекло для собственной жизни? — подавить жалкий всхлип не удается. — А как насчет того, что он меня уничтожил, мама? Как насчет того, что сотворил? Он должен сидеть за решеткой за те мерзкие, омерзительные...

— Довольно, Айви! Ничего этого не было! — срывается она на крик.

Весь кислород разом испаряется из легких. Я отшатываюсь, судорожно вцепляясь в перила, лишь бы устоять на ногах от хлесткого удара ее слов. Будто материализовалась прямо передо мной и наотмашь влепила пощечину.

Вот только ее здесь нет; а будь рядом — возможно, наконец замолчала бы. Возможно, разглядела бы ту глубокую рану, что только что нанесла, заметила бы причиненную ею невыносимую боль, поняла бы, что окончательно меня ломает.

Но ее здесь нет.

И я начинаю с ужасом осознавать: даже будь мама рядом, ей было бы плевать.

— Твой воспаленный разум выдумал крайне мрачную и пугающую историю, и, полагаю, стоит обратиться к специалисту, чтобы выяснить причину подобных фантазий.

Я беспомощно открываю и закрываю рот, и проходит мучительно много времени, прежде чем возвращается голос.

— Считаешь, это мне нужна помощь? — удается прохрипеть.

— Да, Айви, то, что ты все это выдумала, — неправильно.

— Я ничего не выдумывала.

— Перестань лгать. Это же бред собачий.

Все замирает, и я вместе с миром.

Слезы, сердцебиение, дыхание — все останавливается.

Время тоже делает тяжелую, весомую паузу, будто желая убедиться: она действительно это произнесла.

— Ты не веришь? — спрашиваю я голосом маленького ребенка.

Мать колеблется, словно чувствуя всю чудовищность того, что собирается совершить, но все равно решает добить кувалдой и сухо бросает:

— Нет.

Жизнь возвращается вместе с этим единственным словом.

Только уже совсем не такой, как прежде.

После крошечного слога уже ничто не станет прежним.

Я возвращаюсь к реальности не собой, а бездушным зомби: внутри все выгорело, душа давно испарилась, и лишь пустая оболочка вынуждена продолжать брести сквозь жалкое подобие жизни.

— Почему? — слышу я собственный вопрос.

— Почему что?

— Почему не веришь?

— Все слишком запутано, Айви. Мне не понять, как можно было вдруг, ни с того ни с сего, вспомнить такое спустя столько времени. Люди подобное не забывают.

Я зажмуриваюсь, пытаясь отгородиться от всего мира, и в миллионный раз повторяю:

— Я же объясняла. Любой психолог подтвердит, что такое случается, мам.

— Зачем ты это делаешь?

— Говорю правду?

— Изрыгаешь ложь! — срывается она на крик, растеряв последние крошки самообладания.

От этих слов меня передергивает.

— Лгунья не я, а он! — она не видит охватившей меня презрительной гримасы, абсолютного отвращения. — Он — мерзкая тварь, и я хочу, чтобы он сдох! — кричу я, вкладывая в каждое слово всю накопившуюся злость и боль.

Мать шумно ахает.

— Довольно. Я больше не намерена продолжать разговор. С меня хватит выслушивать бред. Тебе нужна помощь, Айви.

— Помощь нужна вовсе не мне. Он болен, и я хотела бы, чтобы ты наконец опомнилась и встала на мою защиту, как та мама из детства.

— Видимо, память тебе изменяет, так что, пожалуй, я тоже.

От ее жестоких слов на ресницах повисают и тут же срываются слезы; налетевший ветер растрепывает волосы в разные стороны, а погода бесится под стать сумасшедшему сердцебиению.

— Либо ты берешься за ум, становишься матерью и поддерживаешь меня, либо мы больше никогда не разговариваем.

Затаив дыхание, я жду. Жду, пока она выберет меня, жду, пока предпочтет мерзавца собственной дочери, жду извинений за всю ту жестокость, что она на меня обрушила.

Жду, жду и жду.

Но, судя по всему, я скорее умру, не выдохнув.

— Прости, Айви, но я тебе не верю.

Дрожащими пальцами я нахожу в себе силы отстоять то, что от меня осталось.

— Тогда для меня ты умерла, — шепчу я и сбрасываю вызов.

Стоит звонку оборваться, как груз пережитого рушится неподъемной лавиной. Ноги подкашиваются, тело оседает на пол, и прежде чем успеваю хоть капельку взять себя в руки, как из груди вырывается жуткий, потрясенный всхлип.

Тошнота подкатывает к горлу вместе с такой невыносимой, бесконечной болью, что ее тяжесть утягивает на дно. Мамины слова превращаются в тяжелые булыжники, привязанные к лодыжкам, — в окончательный приговор. Меня затягивает в пучину океана, и я боюсь, что уже никогда не вынырну на поверхность, чтобы сделать вдох.

Звук открывающейся за спиной балконной двери не в силах вырвать меня из пучины отчаяния. Ничто не способно заглушить звон в ушах. Ничто и никогда не сможет стереть из памяти эти семь проклятых слов.

Они застряли в голове.

Замкнулись в бесконечный цикл.

Прости, Айви, но я тебе не верю.

Последняя искра в сердце, что еще билась, цепляясь за жизнь всеми силами, гаснет — и для этого понадобилось всего семь слов.

— Птичка? Что случилось?

В голосе Маттео слышится искреннее беспокойство. Кажется, ему больно видеть меня в таком состоянии. Но я не могу рассказать. Никому не могу.

Потому что вот к чему это приводит.

Даже собственная мать, которая, как мне казалось, должна защищать вечно, не верит. Предполагаемая лучшая подруга и партнер предали меня.

Не верит никто.

Те крошечные шажки, что я сделала к тому, чтобы почувствовать себя собой, рассыпаются на ветру.

Маттео внезапно оказывается рядом, садится на балконную плитку и крепко обнимает меня, укутывая в кокон из рук. Он нежно гладит меня по волосам, шепчет успокаивающие слова, но это уже не исправить. Даже если бы мать перезвонила и извинилась, это бы ничего не изменило. Она не в силах взять слова назад, а я, кажется, никогда не смогу ее простить.

Да и не должна.

— Все хорошо, Птичка. Я держу тебя. Просто дыши.

Но не держит. Он обнимает лишь пустую оболочку той, кем я когда-то была,