Развод в 57: Любовница в Моем Белье - Магисса

чьи конструкции содержали личные примечания. Сводную таблицу повторных заказов проверяли отдельно: цена заказа была неприятной утечкой, но не равнялась изображению тела.

Мы не звонили всем подряд, чтобы сообщить неопределённость. Каждый номер в списке должен был иметь основание из манифеста.

Первую клиентку я помнила по голосу. Она всегда говорила быстро и просила не затягивать примерки, потому что оставляла машину на платной стоянке.

Сегодня она молчала.

— В выгруженном пакете есть раздел, где мог находиться ваш снимок, — сказала я. — Мы пока не подтверждаем его публикацию. Я обязана сообщить о риске до завершения проверки.

— Я удалила согласие год назад.

— В журнале есть ваш отзыв. Поэтому любое внешнее использование было бы нарушением.

— Но фотография осталась у вас.

— Да. По правилам хранения она не использовалась, но оставалась в закрытом разделе как часть истории конструкции. Сейчас фоточасть закрыта и сохраняется только для расследования.

Она всхлипнула один раз, потом ещё. Я не говорила, что понимаю. Её тело не было моим, даже если моё уже смотрели чужие люди.

— Я вам верила, — сказала она.

— Компания отвечала за хранение. Мы не обеспечили, чтобы файл остался внутри. Это ответственность «По себе».

— Ваша?

— Я отвечаю за компанию и за решение хранить запись. Но я не передавала её и не подтверждала выгрузку. Сейчас устанавливается, кто это сделал.

— Мне от этого что?

— Письменное уведомление с номером инцидента, категориями данных и контактами проверки. И прямой номер, который не будет выключен.

Она попросила прислать всё без рекламного логотипа. Я записала.

Второй разговор приняла Нонна, но через минуту передала трубку мне.

— Ордынцева? — спросила женщина. — Я записываю.

— Записывайте.

— Мне сообщили, что мои условия согласия могли уйти наружу. Я подам жалобу в надзорный орган и потребую компенсацию. Вы признаёте утечку?

Феликс, сидевший за соседним столом, поднял голову. Я повернулась к стене, чтобы не отвечать ему вместо клиентки.

— Мы признаём несанкционированную выгрузку и публикацию моей личной записи из того же пакета. Нахождение именно ваших материалов во внешнем доступе пока проверяется. За защиту данных отвечает компания. Моей личной вины в передаче я не признаю, потому что её не совершала.

— Удобно разделили.

— Разделила то, что подтверждено, и то, что расследуется.

— Мне нужны фамилия ответственного, сроки уведомления и копия вашего обращения.

— Фамилию виновного не назову до доказательств. Ответственное лицо от компании — я. Письменное уведомление подготовим сегодня. Копию обращения передадим в допустимой части, без чужих данных.

— Если не получу, жалоба уйдёт без неё.

— Это ваше право.

Она закончила разговор без прощания. Ада внесла требование в журнал, не помечая женщину как конфликтную. Жалоба была действием, а не чертой характера.

Третья клиентка перезвонила сама после нейтрального сообщения от Ады.

— Мне не надо про законы, — сказала она. — Ответьте одно. Мой сын мог это увидеть?

Её сын был взрослым. Я знала только потому, что однажды он забирал заказ для матери и трижды проверил фамилию на пакете.

— Мы пока не знаем, был ли ваш снимок опубликован, — ответила я. — Общая ссылка на мою запись была доступна без пароля. Список открытий неполный и не показывает всех, кому переслали копию.

— Значит, мог.

— Да.

В трубке стало слышно улицу и сигнал перехода.

— Он ничего не сказал.

Я не предложила ей спросить сына. Не имела права назначать чужой семейный разговор.

— Если установим публикацию или скачивание именно вашего файла, я позвоню сама.

— Не администратор?

— Я.

— Тогда не выключайте телефон.

— Не выключу.

За первые два часа мы сделали меньше звонков, чем планировали. Каждый занимал время после отбоя: запись требований, сверку номера, подготовку письменного уведомления. Скорость здесь легко превращалась в новую ошибку.

Для сайта Ада подготовила короткое сообщение. Мы подтвердили несанкционированный доступ и публикацию одной личной технической записи, сообщили об ограничении доступа и оставили один прямой номер. Не называли клиенток, не пересказывали содержимое видео и не обещали, что копий больше нет. Отдельной строкой попросили не распространять ссылку. Я утвердила текст от имени компании, и Ада закрепила его над лентой обычных новостей.

На защищённую форму пришло второе сообщение Эльвиры. Отправитель повторил сумму, сократил срок и приложил адрес уже ограниченной страницы как доказательство, что умеет публиковать. Эльвира не ответила. Провайдер присвоил обращению номер и сохранил аккаунт отправителя, время и полный текст; оригинал оставался на телефоне Эльвиры. Доступ к копии получили уполномоченный сотрудник провайдера и юрист. Изображение в общий журнал не добавляли.

Потом я подписала временный режим для фотографий.

Архивный компьютер уже был физически отключён, разъём опечатан. Теперь мы отдельно закрывали фоточасть. Существующие вложения не открывались даже по обычной паре наших с Нонной подписей. Исключение требовало номера инцидента и письменного запроса независимого специалиста. Бумажные конверты со снимками оставались запечатанными. Новые фотографии и видео не создавались.

Мы ничего не удаляли и не переносили. Запрет фиксировал доступ, а не менял доказательства.

Для текущих заказов оставались разговор, новые мерки, бумажный макет и примерка. Это замедляло работу и иногда лишало нас удобного сравнения. Удобство перестало быть достаточным основанием.

Ада повесила порядок не в приёмной, а внутри рабочей зоны. Клиенткам предназначалось отдельное уведомление без названий каталогов и сетевых портов.

Когда последняя назначенная собеседница попросила перезвонить позже, Феликс закрыл дверь конструкторской.

Роберт уже был там. Служба безопасности «Контура» продолжала проверку, но он приехал не с предложением. На столе перед ним лежал только номер инцидента и перечень документов, которые должен получить независимый специалист.

Феликс поставил рядом свою папку.

— У нас нет времени ждать полного аудита, — сказал он. — Публикация уже влияет на возвраты. Через неделю готовая линия может стоить меньше, чем сегодня.

— Что ты предлагаешь продать? — спросила я.

— Не ателье. Контроль над готовой линией и лицензию на чистые базовые конструкции. Индивидуальная работа остаётся у «По себе». «Контур» получает операционное управление пилотом, прямые договоры с фабрикой и отдельный контур данных. Мы получаем аванс, снимаем часть обязательств и отделяем серийный продукт от скомпрометированного архива.

Он продумал предложение. Не пытался отдать «Контру» закрытые карточки и не называл Сабину будущей владелицей. На этот раз перед нами лежала схема, которую владельцы могли принять или отвергнуть.

— Какая доля контроля? — спросила Нонна.

— Достаточная, чтобы сеть отвечала за запуск и не зависела от каждого нашего внутреннего решения.

— Это не число.

— Число обсуждается с покупателем.

Роберт не открыл папку.

— Не со мной.

— Вы представляете «Контур».

— В проверке сделки. Сейчас ещё и в инциденте, где система «Контура» получила спорный архив. Я не буду обсуждать цену или контроль до независимой оценки.

Феликс сел напротив него.

— Пока вы оцениваете, мы