Давай притворимся - Э. Сальвадор

Ее губы вытягиваются в линию от явной попытки сдержать смех, но выходит плохо.

— Но сегодня же пятница тринадцатого. Разве не идеальный день для завершения того самого ритуала?

Я пожимаю плечами.

— Декабрь же. Мы чувствуем рождественский дух или что-то в этом роде.

Анна уже не сдерживает смеха.

— Или что-то в этом роде?

— Или что-то в этом роде, — повторяю я, продолжая выглядеть невозмутимым, хотя из-за Анны это почти невозможно.

Она делает долгий глоток.

— Ну, спасибо, что не принес меня в жертву. Это плохо сказалось бы на бизнесе.

Я тоже отпиваю, осушая половину бокала.

— У тебя есть бизнес?

Ее лицо светится — нет, светится вся она, да так бурно, что сложно не перенять ее радость. Анна подвыпившая, но уверен: мое опьянение не от алкоголя, а от нее.

— Да, продаю выпечку.

Все и всякое, — она выделяет это «все», и теперь я понимаю, к чему был тост «за все». — Иногда принимаю заказы, пеку то, чего никогда прежде не делала. Я учитываю любые пищевые ограничения. Беру половину цены, и пусть это не лучший ход для кошелька, но дает мне опыт. А если клиенты довольны, они рассказывают другим.

— Почему половину? — я упираю локоть в стол и кладу на него подбородок, впитывая ее мимику и блеск в глазах.

— Потому что так легче убедить человека дать шанс. В Нью-Йорке слишком много пекарней и лавок: кто угодно может просто купить выпечку. Где-то дешевле, где-то ближе к дому.

Она права. Куда ни глянь, везде витрины, на которых рекламируют круассаны, пончики или еще что-нибудь. Нью-Йорк — город, где конкуренция дышит в затылок: либо подстраиваешься, либо переезжаешь туда, где поспокойнее.

— Считай, меня ты уже склонила к покупке.

Глаза Анны распахиваются, а сама она выпрямляется.

— Что?

— Испеки для меня что-нибудь, но возьми полную стоимость.

— Правда? Что ты хочешь? Есть аллергии? Какие-нибудь предпочтения? — она осыпает меня вопросами так быстро, что едва успеваю их усваивать; некоторые слова чуть смазаны, и Анна хихикает, не пытаясь это скрыть. — Я могу испечь практически все.

— Да ну, — я вытаскиваю выбившуюся прядь из ее пучка и наматываю на палец. — У меня нет аллергий, и вообще не привередливый, так что удиви меня.

Ее взгляд мечется из стороны в сторону, потом на лице вспыхивает самая яркая улыбка, и она кивает.

— Я знаю, что испеку для тебя. Когда хочешь это получить?

— Когда сможешь приготовить.

— Ладно, — она улыбается, осушая остатки напитка и доливает нам обоим. — Испекла бы сегодня, но мне нельзя приближаться к духовке. Или, если уж честно, к кухне в целом. И еще — никаких ножниц. Проследи, чтобы рядом со мной их вообще не было.

Я усмехаюсь.

— Очень конкретно. Почему именно ножниц?

— Потому что в итоге отрежу себе волосы или подравняю челку, а я, между прочим, пытаюсь ее отрастить.

Я провожу пальцами по ее челке, осторожно, чтобы не растрепать.

— А мне нельзя доверять кредитку. Скупаю все подряд и наутро вообще не помню, что натворил. Или меня подбивают на какую-нибудь идиотию, вроде того, чтобы набить первое попавшееся тату.

Анна делает большой глоток, глядя на меня поверх края бокала.

— Что ты сделал и где?

— Помнишь этих медуз из «Губка Боб Квадратные Штаны»? Они у меня на груди, — я закатываю глаза, вспоминая, как проснулся с ноющей грудью. Показываю пальцем, где это, поверх рубашки.

— Ты обязан показать, — она тянется к моей руке и отбрасывает ее.

— Покажу... — я кладу ладонь поверх ее руки, прижимая к своей груди. — Но придется сделать со мной парное тату.

Она смотрит так, будто я предложил что-то немыслимое, брови сдвигаются.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас, — сердце колотится от того, как близко она сидит, бьется быстрее и сильнее, чем раньше. И даже если Анна чувствует то же самое, то ничего не говорит.

— Что набьем и где? Уже поздно и...

— Это же Нью-Йорк. Что-нибудь будет открыто, — подталкиваю я.

Просьба безрассудная, но я слегка пьян, а ее близость напрочь выключает способность мыслить здраво.

Анна крепко зажмуривается, а после распахивает глаза.

— Ладно, сделаем парное тату, но когда женишься, ты не сможешь рассказать своей жене, что набил тату с девчонкой, которую встретил в клубе и там довел до оргазма. Не хочу, чтобы в будущем меня принесли в жертву. Слишком много планов на жизнь, и Дженни тебя не простит. Она тот еще сталкер.

Я смеюсь над абсурдностью сказанного, но подыгрываю.

— Выследит меня? Разве не твой муж должен этим заняться? Хотя, стоп, не стоит предполагать... ты хочешь когда-нибудь выйти замуж?

Голова затуманивается, но я припоминаю отрывки диалога и слова о том, что отношения ее не интересуют.

Опуская руку, я откидываюсь на стуле и делаю глоток.

— Хочу... Не знаю когда, но, наверное, пойму, когда пойму, — ее взгляд встречается с моим. Темный лес, завораживающий, затягивающий. Он зовет, и я иду, плавно, без сопротивления. Я тону в нем, застреваю в сладком забытьи, из которого не хочу выбираться.

Господи, какая же она красивая.

Я громко, резко смеюсь, и Анна сразу подхватывает. Алкоголь будто перезагружает мозг, все внутри дергается, искрит. Не понимаю, что со мной, но нравится это чувство и нравится тот факт, что Анна рядом. Я снова кладу руку на спинку ее стула, пальцами лениво скользя по обнаженной коже.

О чем мы говорили?

Татуировки. Точно, мы же собираемся набить тату. Безумие какое-то. Уверен ли я, что хочу это сделать?

Я смотрю на нее — и уверенность накрывает так сильно, что залпом опустошаю бокал, желая поскорее прикончить кувшин, чтобы уже уйти.

— Что набьем? — спрашивает она, и я пытаюсь придумать, но в голову не приходит ровным счетом ничего, а мозги сейчас работают не так, как надо. Они зациклены на том,