Давай притворимся - Э. Сальвадор

насколько мягкая кожа под пальцами, как чертовски красива Анна в этом платье, как ее губы стали зелено-красными от напитка. Она раз за разом облизывает их, а я все сильнее хочу стать тем, кто сделает это вместо нее.

— Кажется, есть у меня одна идея.

12

Анна

Суббота, 14 декабря

Голова раскалывается.

Непрекращающаяся пульсация словно бьет по внутренностям, расползаясь до самых кончиков пальцев ног.

Я стону и натягиваю одеяло на голову. В комнате ненормально ярко, что странно, потому что обычно весь солнечный свет достается гостиной.

Боль в голове заставляет забыть про яркость. Я еще глубже зарываюсь в постель, но замираю, как только тело натыкается на другое — и слышу, как оно тоже стонет.

— Перестань тереть об меня задницей, — Сайлас хватая меня за бедро, не давая пошевелиться.

Я лежу на боку неподвижно, даже не дышу.

Этого не может быть. Что я сделала?

Почему он здесь?

Почему ноет рука?

Господи, голова. Что во...

Поток панических вопросов резко обрывается, когда я чувствую, как что-то твердое упирается в зад.

Мне это, надеюсь, привиделось?

Но мысль рушится, когда я вновь ощущаю твердость.

— Черт, — он тут же отпускает меня и быстро отодвигается.

Я поворачиваюсь, щурюсь, пытаясь его разглядеть, ненавидя тот факт, что зрение, увы, оставляет желать лучшего. Я даже горжусь собой за то, что сняла ночью линзы, но теперь понятия не имею, куда делись очки.

— Вот, — говорит Сайлас, потянувшись к спинке дивана и протягивая очки.

Не помню, чтобы оставляла их там.

— Спасибо, — я надеваю их. Размытая фигура становится четкой.

Одеяло сползает к его талии, и я замечаю три вещи. Первое — Сайлас без рубашки, и его прекрасный, выточенный торс полностью открыт: мощные, переплетенные мышцами руки, жилы проступают до самых костяшек, а пресс будто списан со скульптуры. Второе — это не моя комната, мы на полу в гостиной. Третье — на его правой руке, чуть ниже плеча, татуировка. Новая, потому что закрыта заживляющей пленкой.

Размытые вспышки произошедшего мелькают в голове, и до меня наконец доходит, почему ноет рука. Я опускаю взгляд — но та закрыта, и резко всхлипываю, понимая, во что одета. Но осознав, что совершила ошибку, голова начинает гудеть сильнее.

— Мы... мы что, занимались сексом? — я смачиваю пересохшие губы, ощущая слабый привкус выпитого прошлой ночью.

На мне больше нет платья. Вместо него — белая рубашка Сайласа, и некоторые пуговицы застегнуты неправильно, а какие-то и вовсе пропущены. Я пытаюсь собрать воспоминания по кусочкам, но после второго кувшина все становится далеким и смазанным.

— Нет, — отвечает он, голос все еще пропитан усталостью. Я должна думать только о том, что случилось, но хрипловатый, просипевший утренний тембр напрочь сбивает с мысли.

У его голоса нет никакого права звучать настолько привлекательно.

— Нет? — переспрашиваю я.

— Нет, — взгляд скользит по мне, потом по рубашке, и задерживается там на пару секунд, прежде чем Сайлас снова встречается со мной глазами. Он проводит языком по слегка размазанным красно-зеленым губам, кадык резко дергается. — Я помню, ты сказала... — он закрывает глаза, пальцами массируя виски. — Что не хочешь спать в платье. Так что я дал тебе рубашку, потому что... ну, это показалось правильным.

Всплывает мутный образ, как Сайлас ее протягивает. Не понимаю, почему не взяла пижаму, когда комната всего в нескольких шагах — собственно, как и кровать.

— Клянусь, я был паинькой, — в голосе что-то среднее между смешком и серьезностью.

И я в это верю. Если уж на то пошло, боюсь, это я была не в порядке. В баре все время клала руку ему на бедро и придвигалась ближе. Уверена, пару раз за ночь прямо спрашивала себя, почему он не делает шаг навстречу.

И теперь, вспоминая, вижу, как он помог мне снять платье, отвернулся, чтобы дать толику приватности, а я ненавидела Сайласа за это.

Вчера вела себя отчаянно. Размахивала всеми возможными сигналами, а он их не понимал.

Осознание чудовищно унизительное. Меня начинает мутить.

— Очень на это надеюсь, — бросаю я, надеясь, что так прячу свое унижение.

Меня передергивает: мозг будто специально показывает только те моменты, где я выгляжу хуже всего.

Я хватаю одеяло и отодвигаюсь, добавляя дистанцию между нами, но как только оно соскальзывает с его талии, замечаю бугорок, появившийся на черных брюках.

Глаза округляются, но Сайлас совсем не выглядит смущенным из-за того, как возбужденность выпирает из брюк. Я знала, что он большой, еще после той ночи в «Солт», но видеть вот так... черт.

— Перестань так на него смотреть. Это твоя вина, — он лишь дергает ткань брюк. Думаю, пытается снизить давление, но это только заставляет член сменить угол.

Я ошарашена.

— Моя вина?

— Ты лежала и терлась об него задницей, да еще в моей рубашке.

— Не говори так, будто делала это специально. Я не знала, что ты развалился прямо за спиной.

Меж его бровей прорезается складка, челюсть напрягается.

— А кого ты успела представить, если не меня?

— Никого, — я стукаю его по ноге. — Я думала, что одна в кровати. Думала, мы разошлись после второго кувшина... — мысли рассеиваются, слова обрываются, потому что меня накрывает.

Татуировки.

— Мы сделали татуировки, — рот раскрывается, когда Сайлас кивает. — О, боже, — писк вырывается сам, и он запрокидывает голову, разражаясь хохотом. Смех глубокий, раскатистый. Я теряюсь в этом завораживающем звуке и тоже начинаю смеяться.

— Это было взаимное решение, правда, — смех стихает. — Но мы напились в хлам. Уверен, взяли еще выпивки... наверное. Нет... определенно взяли, — он делает паузу, обдумывая мысль. — Если от этого станет хоть чуточку легче, выбирала ты, а я поклялся, что не скажу жене о парных татуировках.

— У нас парные татуировки? — я отшатываюсь, уставившись на него и на свежую тату с неподдельным потрясением.