Сердце зимнего духа - Лолита Стоун

стало подниматься выше, а дни удлинились на час-другой. Но постепенно природа начала оживать, пробуждаться от глубокого зимнего сна, словно гигантское существо, что ворочалось под снежным покрывалом. Снег, ещё недавно крепкий и искрящийся, стал рыхлым, серым по краям — таял днём, превращаясь в капели, что звенели с крыш, как серебряные колокольчики, и замерзал ночью тонкой коркой. Ручьи, спавшие подо льдом, запели — сначала тихо, под землёй, потом громче, прорываясь на поверхность, петляя между деревьями и неся с собой мутную талую воду. Озеро, широкое и замерзшее, начало потрескивать: лёд истончался, трескался по краям, и первые полыньи открылись, отражая синее небо.

Лес пробуждался постепенно, как из забытья: сосны и ели стряхивали с ветвей последние снежные шапки, обнажая зелёную хвою; берёзы стояли голыми, но в их стволах уже тек сок, готовый к первым почкам. Под снегом, в тёплых норах, шевелились звери: медведи ворочались в берлогах, чуя тепло; зайцы меняли шубки с белых на серые; птицы возвращались с юга — сначала дрозды, а потом кукушки и мухоловки, наполняя воздух трелями. Первые цветы — подснежники — пробились на опушках: белые, хрупкие, как осколки льда, но полные жизни, они кланялись ветру, символизируя победу над холодом. Земля вздохнула: трава, спрятанная под снегом, начала зеленеть в проталинах, мох набухал влагой, а воздух наполнился ароматом — свежим, сырым, полным обещания роста.

В деревне Озерной все оживились и радовались, как дети, вышедшие из тёмной комнаты на свет. Люди выходили из изб чаще: мужчины чинили сани и плуги, готовясь к посеву, рубили лёд на озере для последнего улова; женщины стирали бельё в талой воде, развешивали на верёвках, что хлопали на ветру, и пекли свежий хлеб с ароматом, разносящимся по всей деревне. Дети бегали по улицам, визжа от восторга, плескаясь в лужах и лепя последние снежки из тающего снега. Марфа, соседка Анфисы, собирала всех на чай: "Весна пришла! Жизнь оживает!" — и все кивали, улыбаясь, обсуждая, как скоро зазеленеют поля, как расцветут сады. Староста Иван даже устроил маленький праздник у колодца: самовар пыхтел, песни пелись под гармошку, и деревня казалась проснувшейся после долгого сна — полная надежды, энергии, радости от того, что холод отступает.

Но только не Анфиса. Она ходила по дому и двору, занималась делами — кормила кур, чистила снег, варила еду, — но радость деревни не касалась её сердца. Она то и дело останавливалась у окна или на крыльце, глядя в сторону леса: глаза её искали что-то в далёких елях, в опушке, где снег уже таял пятнами. "Где ты теперь? — думала она, грусть сжимая горло. — Ты ушёл... А весна пришла благодаря тебе. Благодаря нам". Тихий стал воспоминанием — самым дорогим, но болезненным: она помнила его тепло, фырканье, взгляд, полный понимания. "Я отпустила тебя, — шептала она себе. — Ради весны. Но как пусто без тебя..." Деревня радовалась, а она улыбалась соседям через силу, кивала на приветствия, но внутри была тоска — как лёд, что не тает в тени.

Весна пришла — апрель расцветал, природа пробуждалась, но для девушки это было горько-сладким напоминанием о жертве. Лес звал её взглядом, и она знала: где-то там Тихий, теперь свободный, смотрит на неё в ответ. Жизнь продолжалась, но с новой пустотой в сердце.

Глава 37

Гласивор стоял в главном зале своего дворца — величественного сооружения, сотканного из чистого льда и снега, скрытого в самых глубинах тайги, где даже самые смелые охотники не осмеливались ступить. Дворец был не построен руками, а рождён его собственной силой: стены из прозрачного льда, толщиной в человеческий рост, переливались синими и серебряными оттенками, словно внутри них замерзли реки и звёздные небеса. Потолок возносился высоко, как свод пещеры, украшенный сталактитами из искрящегося инея, что свисали, как хрустальные люстры, ловя лучи редкого солнца и разбрасывая радужные блики по полу. Пол был укрыт слоем пушистого снега, мягкого, как ковёр, но никогда не тающего, с узорами из морозных цветов — розами и лилиями, выгравированными ветром под его волей. Окна — огромные арки из тонкого, как стекло, льда — открывали вид на бесконечный лес, где ели и сосны стояли стражами, укутанные в белые мантии. В залах дворца не было мебели в человеческом смысле: троны из снежных глыб, столы из замёрзших водопадов, а вместо огня — холодное сияние, что исходило от стен, освещая всё призрачным светом. Дворец жил: лёд иногда потрескивал, как будто вздыхал, снег пересыпался сам собой, а ветер внутри шептал древние мелодии.

Звери повиновались Гласивору без слов — они были его подданными, частью зимней гармонии. Волки склонили головы у входа в зал, их глаза светились уважением; белки сновали по ледяным коридорам, принося орехи и шишки как дары; даже медведь, проснувшийся раньше времени, лежал у его ног, как верный пёс, урча тихо в знак покорности. Гласивор поднял руку — в его ладонях сила снега, метели и ветра отзывалась мгновенно. Он взмахнул пальцами, и в воздухе закружились снежинки — не простые, а танцующие в вихре миниатюрной метели, формируя фигуры: олень, бегущий по полю; девушка с косой, обнимающая его. Ещё взмах — и ветер подул внутри зала, мягкий, но мощный, сметая пыль с ледяных стен, обновляя дворец, заставляя иней сверкать ярче. Он создал снежный шар в руке — маленький вихрь, где внутри кружилась миниатюрная буря, — и развеял его, послав лёгкий снегопад за окна, чтобы укрыть опушку леса последним зимним одеялом. Это была его рутина — поддерживать баланс, даже когда сила возвращена полностью.

Но в этот апрельский день — когда за окнами тайга потихоньку теплеет, снег тает в проталинах, ручьи поют громче, а первые почки на берёзах набухают зелёным, — Гласивор стоял у окна, глядя в сторону деревни девушки. Уже больше месяца он не видел Анфису — с того дня, когда она оставила его у пня, выполнив последнее испытание. Ему нужно было время, чтобы восстановить силу: яд ушёл, но следы его оставались, требуя уединения в дворце, медитаций у круга камней, общения с сёстрами и братьями. Его сестра Весна полностью вступила в свои права: лес зеленел, птицы пели, земля дышала жизнью. Но для зимнего духа это было время размышлений — и некой тоски.

Он стоял неподвижно, белые волосы его колыхались на невидимом ветру, синие глаза устремлены вдаль. "Анфиса..." — подумал он, и воспоминания нахлынули, как метель. Он помнил, как она