Сердце зимнего духа - Лолита Стоун

радовалась ему в образе оленя: её глаза загорались, когда он появлялся у порога с гостинцами — ветками, орехами, — и она смеялась, обнимая его шею: "Ты снова! Мой Тихий!" Она заботилась о нём с такой нежностью: меняла повязки на ране, кормила с рук, рассказывала о своей жизни — о потерянных родителях, о одиночестве в деревне, о мечтах о большом мире. "Ты самое дорогое, что у меня есть, — шептала она, гладя его по рогам. — С тобой зима не холодна".

Он вспоминал её улыбку — теплую, искреннюю, с ямочками на щеках, что освещала сарай лучше любой лампы. Её руки — нежные, но сильные, с мозолями от работы, что гладили его шерсть часами, передавая тепло души. "Эта смертная дева... — думал он, сердце — вечное, холодное — вдруг будто оттаяло. — Она стала мне дорога. Я привязался к ней, как никогда ни к кому. За века я видел людей — мимолётных, как снежинки, — но она... Она увидела во мне не страх, не силу, не животного, а друга. Её смех — как звон капели, искренние слова — как тихий снегопад, добрые шутки — как лёгкий ветерок в кронах. Мне хочется услышать их снова, увидеть её глаза цвета лесного мха, почувствовать прикосновение. Эти чувства... абсолютно новы для меня. Я — бессмертный зимний дух, живущий веками, меняющий формы, повелевающий метелями. А она — смертная, хрупкая, как подснежник. Но с ней я почувствовал... тепло. Хочу, чтобы она была рядом всегда — в моём дворце, в лесу, в цикле сезонов. Это новое ощущение... пугает и манит одновременно".

Гласивор отвернулся от окна, но тоска не ушла. Апрель теплеет, тайга пробуждается, но в его сердце — вечная зима без неё. И дворец из льда вздохнул вместе с ним, потрескивая стенами.

Глава 38

Весна полностью вступила в свои права: ручьи запели, птицы возвращались, земля задышала первым теплом. Он чувствовал сестру — её силу, лёгкую и живую, как дыхание пробуждающейся природы. Но в тишине дворца, где только ветер шептал в ледяных коридорах, мысли его уходили назад — к воспоминаниям о других хранителях времён года. Они были его единственной семьёй за тысячелетия, и хотя встречи их были редки, каждый миг с ними оставался в вечной памяти.

Он вспоминал Весну — свою младшую сестру, всегда приходившую следом за ним. Её образ был свежим в памяти: молодая женщина с волосами цвета первой травы, в платье из лепестков и росы. Когда она входила в круг камней, снег таял под её босыми ногами, а из-под земли поднимались подснежники и пролески. Глаза её горели изумрудом, полные надежды и нежности. Она всегда улыбалась ему — мягко, с благодарностью: "Спасибо, брат, за покой. Теперь я разбудила то, что ты укрыл". В те моменты он чувствовал облегчение — его холодная сила переливалась в неё, становясь теплом пробуждения. Весна была хрупкой, но не слабой: она умела быть терпеливой, ждать, пока лёд растает, пока земля оттает. "Ты всегда спешишь, — шутила она иногда. — А я люблю ждать". И он отвечал молчанием — потому что знал: без его зимы её весна не имела бы смысла.

Лето — брат средний, Ярило, приходил позже, когда Весна уже набирала силу. Его воспоминания были яркими, жаркими: высокий, крепкий мужчина с золотыми волосами, загорелой кожей и глазами цвета полуденного неба. Одежда из колосьев и солнечных лучей, голос громкий, как гром в ясный день. Когда он входил в круг, воздух нагревался, дуб в центре расцветал листвой, а земля под ногами становилась тёплой. Лето обнимал Гласивора крепко, по-братски: "Хорошо ты зимовал, старший! Теперь мой черёд жечь и растить". Он был щедрым, но нетерпеливым — мог обжечь, если Весна не подготовила почву. Гласивор помнил их споры: "Не торопись, — говорил он. — Дай ей время". Лето смеялся: "А ты не замораживай всё подряд!" Но в конце всегда обнимал — сила передавалась жарким потоком, и лес расцветал.

Осень — старшая сестра, Злата, приходила последней. Её образ был самым спокойным и грустным: женщина в зрелом возрасте, с волосами цвета опавших листьев — рыжими, золотыми, багряными, — в плаще, что шуршал при каждом шаге. Глаза глубокие, как лесные озёра в тумане, полные мудрости и тихой печали. Она входила с запада, где солнце садится, и её приход знаменовал прощание. Когда она касалась его руки, сила уходила мягко, как опадающие листья: покой лета становился отдыхом земли. Осень всегда говорила мало: "Спасибо, брат. Ты дал им силу жить. Теперь я соберу урожай и уложу спать". Она была мудрой — учила отпускать, принимать конец. Он помнил её взгляд — полный понимания: "Мы все временны, кроме цикла. И ты тоже когда-нибудь передашь мне эстафету".

Они собирались в круге камней каждый год — и каждый раз это было как дыхание мира: передача, принятие, прощание и ожидание. Без них цикл нарушился бы — зима стала бы вечной, или лето сожгло бы всё. Гласивор чувствовал их всегда — как далёкое эхо: Весну в первых ростках, Лето в жаре полудня, Осень в шорохе листьев. Но теперь, в апреле, когда Весна правила, он ощущал пустоту — не только от смены сезона, но от той смертной девушки, что изменила его вечность.

"Анфиса... — подумал он, глядя в сторону деревни. — Ты дала мне то, чего не могли дать сестры и брат: странное тепло в сердце, что не тает даже в моём льду. Я вспоминаю о тебе — о твоей улыбке, о твоим руках, о твоим словах. Это новое чувство... удивляет меня".

Глава 39

Вечер того дня выдался тихим и ясным. Солнце давно село, оставив небо в нежно-розовых и лиловых тонах, а первые звёзды уже проступали над лесом. Мороз лёгкий, не кусающий, как будто зима сама уступала место весне. Анфиса, как и многие вечера до этого, вышла из домика ближе к опушке — туда, где начинался лес. Она завернулась в тёплый платок, накинула тулуп, хотя холод уже не был таким жёстким. Ноги сами несли её к тому месту, где она оставила самое дорогое — к старому пню у опушки, где три недели назад произошла их последняя встреча.

Она остановилась в нескольких шагах от пня. Снег здесь почти растаял, земля обнажилась тёмными пятнами, а на самом пне уже зеленели первые травинки —