Развод с императором. Лед истинности - Кристина Юрьевна Юраш

словно оно хотело снова чувствовать. Оно помнило, каково это — злиться до дрожи в коленях, ненавидеть до спазма в горле, любить до боли в каждой клетке тела. А сейчас я чувствовала себя пустой. И эта пустота начинала пугать.

— Чтобы снова стать красивой? — произнесла я, глядя на пробку. — Чтобы снова услаждать взгляд моего мужа? Или что? Стыдно императору, стыдно идти рядом со мной по тронному залу?

— Нет!

Впервые в голосе Иареда была резкость. Словно удар наотмашь. Словно пощечина словами: «Как ты могла такое подумать!».

— Я хочу, чтобы ты снова любовалась собой в зеркале, — прошептал он, и его голос сорвался на хриплый выдох. — Может, поможет… Может, это спасёт тебя… Послушай меня…

Он взял мои руки обеими руками.

— Ты умираешь, Ингрид.

Он произнёс эти слова тихо. Ни один мускул не дрогнул на его лице — только челюсть напряглась. Но глаза… глаза вдруг стали прозрачными. Словно серый лёд под тёмной водой — холодный, но хрупкий. В них отражалась не власть императора, а агония мужчины, который видит, как умирает его истинная, и не может ничего сделать.

— Я знаю, — произнесла я тихо. — Я слышала. Клеофа говорила. Лёд прорастает в сердце. Сначала корка. Потом вены. Потом — остановка.

— И что? — его голос дрогнул. — Ты ничего не хочешь с этим делать? Ты просто ляжешь и позволишь льду забрать тебя?

Я молчала. Пальцы впились в простыню — не от страха, а от внутренней борьбы. Что-то внутри цеплялось за край пропасти. Не надежда. Не любовь. Профессиональный инстинкт: умирать глупо. Есть ещё что-то, ради чего стоит остаться.

Иаред взял меня за подбородок. Его пальцы были тёплыми, почти обжигающими на моей ледяной коже. Заставил повернуться к нему. Заставил посмотреть в его глаза — серебристо-голубые, с вертикальными зрачками, в которых сейчас плескалась целая буря.

— Ты не хочешь даже попытаться? — спросил он, и в его вопросе прозвучало звенящее отчаяние. — Хотя бы ради того, чтобы снова почувствовать?

— Ради чего? — спокойно спросила я, переводя взгляд на окно. — Я же сказала, что моя душа больше ничего не чувствует… Поэтому я не могу ни плакать, ни огорчаться. Какой реакции ты от меня добиваешься? Чтобы я заплакала? Зарыдала, что я не хочу умирать? Что мне страшно? Что я боюсь?

Тишина в ответ.

— Хотя бы… — прошептал он, закрывая глаза. Ресницы дрогнули — влажные, тёмные. — Плачь. Кричи. Ненавидь меня. Бей. Царапай. Я согласен терпеть ненависть. Я согласен быть твоим мучителем, я готов… слышишь? Знаешь, что предложила Клеофа? Она предложила заставить тебя чувствовать боль… Что я мучил тебя…

Иаред сглотнул.

— Да, именно… И я почти согласился, — произнес он. — Я готов пойти на это, если это тебя спасет. Готов потом ненавидеть себя. Всё что угодно, но не этот… холод. Не эту пустоту.

Он открыл глаза. Смотрел мне в душу — туда, где лёд сковал всё живое.

— Прошу тебя… Попытайся. Не ради меня. Не ради империи. Не ради долга. Просто ради себя…

Его зрачки вытянулись — вертикальные щели, как у дракона перед прыжком. По руке поползла чешуя — тёмная, почти чёрная, с металлическим отливом. Когти впились в край одеяла, разрывая ткань. Но он не коснулся меня ими. Боялся. Боялся, что его прикосновение ранит то, что и так едва держится.

— Я не хочу тебя потерять, — прошептал он. — Не сейчас. Не так.

— Раньше хотел, — произнесла я, выдерживая взгляд дракона.

— Я никогда не хотел тебя потерять! — в голосе прозвенела сталь. — И даже если бы Клеофа не прибежала, я бы разбил окно…

Он замолчал.

Глава 46

— …разметал бы стражу…

Его губы сжались.

— …и не дал бы тебя убить… — прошептал Иаред. — Это был бы конец Империи. Того, что строили мои предки веками. Конец закона. Конец порядка.

Я простонала, словно что-то внутри едва-едва дало трещину. Болезненную.

— Я понимаю, — прошептал Иаред, и его рука, покрытая чёрной чешуёй, коснулась моей щеки. Не когтями — тыльной стороной ладони. Тепло проникло сквозь лёд на коже. — Ты просто захотела спрятаться от боли. Не проживать её. И я не осуждаю тебя. Я понимаю, что перенести всё это было выше человеческих сил. И если бы можно было, я бы повернул время вспять — даже если бы это стоило мне жизни, души, драконьей сути. Но я не могу. Поэтому… просто выпей.

Я сглотнула, глядя на мутную жидкость во флаконе.

Может, стоит попробовать? Я открыла флакон, чувствуя запах фиалок и чего-то похожего на хвою.

Вкус был приторный, терпкий, вяжущий рот, как недозрелая хурма. Жидкость обожгла горло, спустилась вниз. И в животе вспыхнуло тепло. Не человеческое. Магическое.

Взгляд Иареда переместился на мою голову. Я почувствовала, как по коже головы пробежали мурашки.

Жуткий зуд в корнях волос, будто тысячи иголок впивались в череп. Я бросила флакон на одеяло. Он покатился, оставляя мокрый след, и впилась пальцами в кожу головы.

Я чувствовала, как волосы начинают расти. Они шевелились, словно живые… Прядь на лице удлинялась, а я видела, как несколько прядей падает мне на плечи и ползет вниз. В глазах Иареда было счастье. Он бережно прикоснулся к пряди, словно не веря своим глазам.

Волосы росли.

Они рвались из кожи — живые, горячие, пульсирующие собственной жизнью. Прядь на лбу удлинилась, упала на щёку. Ещё одна — на плечо. Потом третья, четвёртая… Золото струилось по спине, как река, как воспоминание о том, кем я была. В глазах Иареда вспыхнуло счастье — дикое, первобытное.

Он протянул руку, коснулся пряди у моего виска. Его пальцы дрожали. Он поднёс прядь к губам — и я увидела, как по его щеке скатилась слеза. Не одна. Две. Три.

— Ингрид… — прошептал он. — Ты снова…

Но в этот момент золото потемнело.

Серебро. Пепел. Иней.

Каждая волосинка покрылась хрупкой коркой льда. Иней пополз вверх по прядям, как плесень по стволу дерева. Я прикоснулась к волосам, и они… осыпались. Не ломаясь. Просто взяли и рассыпаясь. На одеяле появился снег. Белый, хрустальный, мёртвый. Я провела ладонью по голове. Пустота. Холод. На одеяле — мокрые пятна. Снежинки таяли. На голове — всё по-прежнему. Кривой ёжик остриженных прядей.

— Забавно, — произнесла я, касаясь мокрого