Развод с императором. Лед истинности - Кристина Юрьевна Юраш

Она произносила эти слова так, словно каждое слово причиняло ей боль.

Эти слова вызывали у меня не то выдох, не то стон. Я простонал и сжал кулаки. Мой выдох превратился в стон. Кулаки сжались. Под кожей проступила чешуя. Дракон хочет вырваться. Но зачем? Чтобы сжечь дворец? Чтобы убить брата? Это не вернёт её. Ничто не вернёт.

— Неужели! — встал я, чувствуя, как чешуя проступает на моих руках, а дыхание становится огнем. — Неужели такая великая чародейка, как Клеофа Стормхольд, ничего не может сделать? Неужели?!

— А ты думаешь, — глаза Клеофы сузились. — Я всесильная? Было бы это чужое колдовство, проклятье или что-то еще, я бы мигом сняла!

Ее голос прозвенел в окнах и в моем сердце.

— Но здесь… — она понизила голос, сглатывая, словно признавая свое бессилие. — Но здесь не могу. Шаг — я, шаг — она. Я ее к свету. Она — обратно во тьму…

Клеофа села на кровать, покачнувшись и задумавшись.

— Она сама хочет этого, понимаешь? — произнесла Клеофа. — Сама! Ко мне обычно приходили те, кто хотел выздороветь, избавиться, исцелиться! А она не хочет! Не хочет, слышишь!

Ее рука снова застыла над ее сердцем. Я видел, как Клеофа сопела, словно студентка перед преподавателем, которая не выучила урок.

— Там… — сглотнула чародейка, задержав руку над ее грудью. Она замолчала, а я замер.

Я готов был каждую секунду услышать то, что она скажет.

— Кажется, там была трещина, — прошептала Клеофа, глядя на ее бледное лицо. Ее голова склонилась набок, словно она прислушивалась к своим ощущениям. — След… Я его чувствую… Она… Она почти смогла… немного освободить сердце… Я не знаю, что было в этой комнате, но она почти смогла… Еще бы чуть-чуть, и ей бы стало легче…

Я всё ещё дышал.

И каждым вдохом молил богов: «Дайте ей боль. Дайте ей слёзы. Дайте ей даже ненависть ко мне. Но не давайте ей этот лёд. Не забирайте у неё способность чувствовать».

Клеофа опустила плечи, но не от усталости. От бессилия перед лицом саморазрушения.

— Что ты ей сказал, Иаред? Что заставило её почувствовать?

Я отпустил её. Когда она предложила себя, я не взял. И в этом отказе… было ли спасение? Или новое предательство? Я не знал. Я запутался… Мне казалось, что я застыл в шаге от роковой ошибки.

— В основном говорила она, — прошептал я. — Она говорила про волосы… Она спросила, смогу ли я вернуть все, как было… Убрать все воспоминания о том, что ей пришлось пережить… И…

Я не договорил.

— Волосы, да? — усмехнулась Клеофа, глядя на ее стрижку. — Есть у меня кое-что, что может ей помочь… Я когда-то в молодости мечтала о длинных волосах. Ну и сдуру купила себе зелье… Дорогущее! Я вообще его пить не хотела поначалу… Думала, обман. Пойду зелеными пятнами. Но потом выпила… И, знаешь, волосы сразу такими длинными вымахали…

Клеофа промолчала.

— Неделю я радовалась, а потом поняла, что это не волосы, а бедствие! Полчаса мыть, потом заплетать… Ой, думала, помру! А еще постоянно в глаза лезут, как ни закалывай. Короче, состригла я их. И тяжесть на голове такая, будто мне на голову камень положили…

Она тряхнула скромным пучком.

— Если дело в волосах, то можно попробовать… Редко найдешь такое зелье… Таких больше не делают… — заметила Клеофа, а я смотрел на нее с надеждой. — Главное, чтобы она очнулась и хуже не стало… А волосы? Волосы отрастут…

Глава 42

Впервые в жизни я не чувствовала темноты. Темнота превратилась во дворец изо льда — не в сказочный, как в «Снежной королеве», а в безжалостный, совершенный, где каждая грань отражала мою собственную пустоту.

Воздух не имел запаха. Время не имело течения.

Я стояла посреди зала, выложенного зеркальным льдом, и видела своё отражение: белоснежное платье из инея, струящееся по ногам, как дым; корона из хрусталя, впивающаяся в виски острыми шипами; лицо — бледное, безупречное, лишённое тени усталости или боли.

И я одна.

— Лёд стал толще, — донёсся издалека голос Клеофы, будто сквозь толщу воды. — Она умирает. Медленно.

Умирает.

Слово отразилось многократным эхом от ледяных стен, но не вызвало ни дрожи, ни спазма в груди.

Ничего.

Я наблюдала за собственной реакцией со стороны — как за экспериментом. Странно. Почему мне всё равно? Смерть должна была пугать. Должна была заставить сердце колотиться, ладони вспотеть, горло сжаться от ужаса. Но внутри тишина. Ни даже вопроса «почему?».

И вдруг — холодный укол в животе. Не боль. Осознание.

Это неправильно.

Не страх смерти. Страх того, что я принимаю её. Что лёд убедил меня: «Зачем бороться? Больно жить. Легко умереть».

И я поверила. Поверила его тонким граням, идеальным, холодным. А жизнь она неидеальная. Иногда теплая, иногда грязная… И я чувствовала, словно я по ней начинаю скучать. Скучать по хоть какой-нибудь эмоции.

Но вокруг был только безупречный лёд.

Я позволила ему сковать сердце, потому что это было проще, чем чувствовать предательство, унижение, боль от ударов камней по лицу.

И я поняла, что это была моя слабость. Я испугалась встретиться с болью, испугалась этой боли и… просто сделала себе моральную анестезию.

Что-то внутри сжалось — не сердце, оно спало под коркой льда. Что-то глубже. То, что помнило запах крови на руках после родов. То, что помнило крик женщины в палате, когда раскрытие достигло десяти сантиметров. Чудо рождения. Чудо спасения.

Странный, усталый восторг, когда уже не верил, что всё обойдётся. Но вот оно! Обошлось! И мама в порядке. Спит. И малыш на руках медсестры. А она улыбается. Так же устало, как и все мы. И ямочки на щёчках. А ещё недавно её лицо было серее стены.

И голос Лины Федеровны с её циничным: «Выгоришь быстро. Потом сердце, язва…»

И вспышка — яркая, обжигающая, как спирт на ране:

Анестезия.

Этот мир не знал её. Здесь не было эфира, хлороформа или даже магии, способной унять боль. Здесь рожали в агонии. Здесь резали без обезболивания. Здесь дети кричали от боли при простой перевязке.

А я знала. Я помнила принципы. Я могла… Я должна была попробовать свою магию… Да, это не наука, это другое. Но себя-то я смогла заморозить… И пока