Дикий и злой Дед Мороз! - Татьяна Михаль

Он хмыкнул, и в этом звуке была горькая ирония.

— Я увидел, как ты умеешь ждать, – сказал он, и его взгляд на секунду смягчился, напоминая о моей сегодняшней панике.

Я вздохнула, признавая своё поражение в этом пункте.

— Да, я испугалась. Потому что ты стал для меня важен. Очень. Мне кажется… – я сделала паузу, давая словам нужный вес, – я влюбилась в тебя. Можешь не верить. Можешь считать это эйфорией или глупостью. Но я постараюсь донести до тебя это чувство. Каждый день. Пока ты не поверишь.

Он покачал головой, и в его движении читалось не отрицание, а скорее тяжёлая, привычная усталость от самого себя.

— Юля… я ведь… это не только про работу. У меня тяжёлый характер. Я плохо переношу большие компании. Если быть честным, я не очень люблю людей. Не выношу бестолковость, беспечность, безответственность, глупость… Предпочитаю шумным сборищам одиночество. Тебе будет скучно со мной. Утомительно.

И вот тут я поняла: разговоры закончились.

Он выстроил целую крепость из аргументов, и пробивать её логикой было бессмысленно.

Нужно было действовать.

На его же территории.

Говорить на его языке действий и простых, честных фактов.

Я не стала ничего отвечать.

Просто не спрашивая разрешения, я перебралась к нему на колени, уселась верхом, зажав его бёдра между своими.

Он чуть ахнул от неожиданности, но не оттолкнул.

Его руки инстинктивно легли мне на талию.

Я взяла его лицо в свои ладони, заставив смотреть на себя.

Так близко, чтобы он видел каждую ресницу, каждую искру в моих глазах.

— Не поверишь, наверное, – сказала я, и мои губы были в сантиметре от его, – но я вообще-то не перевариваю людей. Иногда мне кажется, что я самая настоящая социопатка. Так что… – я позволила себе хитрую, почти кошачью улыбку, – ты нашёл отличную компанию. Я тоже терпеть не могу шумные сборища. И, как видишь, Новый год решила встречать в полном одиночестве, подальше от всей этой милой толпы. Разве это не самый главный признак того, что мы… похожи?

Я увидела, как в его глазах мелькает борьба.

Сомнение, желание поверить, страх.

И я не дала ему времени на ответ.

Я закрыла последний сантиметр между нами и поцеловала его.

Не нежно, не умоляюще, а горячо, страстно.

Так, чтобы в этом поцелуе было всё: и моя готовая к бою ярость за него, и нежность к его боли, и обещание, и вызов.

Я целовала его так, будто хотела передать через прикосновение губ всю свою уверенность, всё своё «я не такая, я выдержу, буду ждать, я тебя понимаю».

И через мгновение его сопротивление рухнуло.

Не с грохотом, а с тихим, сдавленным стоном где-то глубоко в его груди.

Его руки сжали меня крепче, прижимая к себе, а ответный поцелуй стал таким же яростным, таким же отчаянным и благодарным.

В нём было «я хочу верить».

И этого на данный момент было достаточно.

Мысли о будущем, о льдах и разлуках – всё это отступило перед простой, животной и исцеляющей правдой: здесь и сейчас мы нужны друг другу.

А всё остальное… как-нибудь разрулим.

Вместе.

Потому что я его точно не отпущу.

Убежит – догоню.

Глава 15

* * *

— ЗАХАР —

Она сказала, просто так.

«Я влюбилась в тебя».

Мир, который я выстроил за долгие годы, прочный, предсказуемый, изолированный, внезапно дал трещину.

Не из-за её крика про волков или истерики про беременность.

А из-за этих трёх слов, сказанных тихо и прямо, без фанфар, как констатация факта.

От них внутри всё сжалось и одновременно… замерло в изумлении.

«Как такое возможно?»

Я просчитывал риски экспедиций, поведение льдов, маршруты в пургу.

Но это не поддавалось никакой логике.

Мы знакомы меньше суток.

За это время можно максимум понять, симпатичен тебе человек или нет.

Можно понять, что с ним безопасно.

Что с ним… хорошо в постели.

Но влюбиться?

В меня?

Я смотрел на неё, на её разгорячённое лицо, вглядывался в глаза, полные какой-то безумной, необъяснимой веры, и чувствовал себя растерянным, как подросток.

Я не был тем, в кого влюбляются красивые, пусть и слегка неадекватные, городские женщины.

Я был инструментом, специалистом.

Спасателем в критических ситуациях.

Медведем, которого можно прикормить и какое-то время держать на цепи уважения, но… не любить.

Она перечислила свои недостатки, как будто это были достоинства.

«Социопатка».

Смешная.

Это же не повод для влюблённости.

Это диагноз.

Я совсем не деловой мужчина в костюме за несколько сотен тысяч.

Мои часы – не швейцарский хронометр, а прочные, противоударные, которые показывают не только время, но и давление.

Я не делаю маникюр.

Мои руки в трещинах и ссадинах, с грубыми, жёсткими пальцами, которые умеют держать ледоруб.

Я не летаю на курорты.

Мой мир – это холод, тишина и бескрайние пространства, где твоё выживание зависит только от тебя.

Мои потребности просты: тёплая одежда, сытная еда, надёжный инструмент и дело, в которое ты веришь.

Моя ценность в умении построить укрытие от шторма, высчитать нагрузку на лёд.

В грубой, мужской силе и упрямой выносливости.

Это не то, за что любят, за это уважают.

Или пользуются.

Или предают, когда эта сила больше не нужна.

Я уже проходил весь этот путь.

Был там, где нежность казалась вечной, а её голос по спутниковому телефону лучшим лекарством от полярной ночи.

А потом разговоры стали реже.

И в голосе появились усталость, обида, скука.

А потом… тишина.

Не та, спасительная тишина льдов, а гробовая, леденящая тишина предательства.

Красивая сказка кончилась, как и должно было, по моим же внутренним расчётам.

Я оказался прав в своей чёрной теории.

И эта правота стала моей самой надёжной, самой горькой бронёй.

И теперь эта женщина… Юля… со своим дурацким страхом перед мышами, ломает эту броню не ледорубом, а какой-то дикой, иррациональной верой.

Она говорит: «Я не все женщины».

Она говорит: «Я умею ждать».

Она говорит это, глядя мне прямо в глаза, и в её взгляде нет ни капли лукавства.

Только эта оглушительная, сокрушительная искренность.

И самое ужасное… чёрт, я так хотел ей поверить.

Отчаянно. Глупо. По-детски.

Где-то в самой глубине, под многометровым слоем льда скепсиса и боли, дрогнуло и потянулось к теплу что-то живое.

Что-то, что всё ещё