Дикий и злой Дед Мороз! - Татьяна Михаль

Захар ведь везёт утку.

Или кролика.

Или… или он вообще ничего не везёт, потому что…

Я тряхнула головой, отгоняя мысль.

Руки дрожали.

Нож соскользнул, и я чуть не порезала палец.

Ложка упала на пол.

Всё валилось из рук, будто я разучилась управлять своим телом.

Сердце не билось, оно ныло и дёргалось с замиранием где-то в районе горла, тяжёлым, беспокойным комком.

Я прислушивалась.

К каждому скрипу половицы, к завыванию ветра в трубе, к тиканью старых часов в гостиной.

Каждый звук казался обманкой, за которым последует долгожданный звук двигателя.

Телефон на столе периодически оживал, вибрируя от сообщений.

Тонны поздравлений.

«С Наступающим!» от коллег.

«Юлька, будь счастлива!» от подруг, которые точно знали, как мне «счастливо» одной в лесу.

Я не открывала ни одно.

Мне было плевать на их нарисованное празднество.

Особенно доставала подруга Света.

Она забрасывала меня фото с Бали.

Вот её загорелые ноги на песке, коктейль с зонтиком.

«Представляешь, тут плюс тридцать пять! Обнимаю! С Наступающим Новым годом!»

Каждое сообщение было похоже на укол булавкой в мой надутый шар надежды.

Они все там в тепле, в комфорте, в гарантированном веселье.

А я тут, в одиноком доме, и не знаю, жив ли человек, который за полтора дня стал для меня важнее всех этих людей.

И конечно, он.

Мой бывший.

Прислал открытку с блестящими конфетти и стандартное «С Наступающим Новым годом! Будь счастлива!».

Фраза, которая раньше вызывала раздражение, сейчас вызвала приступ настоящей тошноты.

Все они такие до омерзения, до тошноты правильные и счастливые.

А я… я знала только, что мне нужно, чтобы Захар вернулся и тогда я тоже снова буду счастлива!

Нервы требовали утешения.

Я заварила крепкий чай и, сама не заметив как, съела целый батон хлеба, густо намазанный сливочным маслом.

Жирно, калорийно, ужасно.

То, чего я не позволяла себе вообще никогда.

«Правильное питание» летело к чёрту вместе с моим душевным равновесием.

Я чувствовала, как тяжесть оседает в желудке, но это была хоть какая-то, физическая тяжесть вместо леденящей пустоты тревоги.

И тогда, в тишине, под аккомпанемент собственного пережёвывания, в голову полезли самые страшные мысли.

А что, если я уже беременна?

Вчерашняя овуляция, эта безумная, прекрасная ночь…

Всё возможно.

Мысль, которая утром казалась сладкой и волнующей, теперь обернулась кошмаром.

А если он не вернётся?

Тогда я останусь одна с ребёнком.

Ребёнок будет расти без отца.

Как я буду смотреть ему в глаза и объяснять, что его папа – это прекрасный, дикий полярник, который согрел меня на одну ночь, а потом уехал за майонезом и не вернулся?

Слёзы подступили к горлу, горькие и бессильные.

Я уткнулась лицом в ладони, стараясь не разреветься.

Это была не просто тревога за него.

Это был ужас перед будущим, которое без него превращалось в ту же самую, знакомую пустыню одиночества, только теперь с огромной, незапланированной ответственностью внутри.

— Вернись, – шептала я в тишину кухни, глядя в окно. – Пожалуйста, просто вернись. Не оставляй меня вот так…

Мне очень был нужен Захар.

Его молчаливое присутствие, его уверенные руки, взгляд, в котором я сегодня утром видела не только страсть, но и… начало чего-то настоящего.

Без него все мои наструганные овощи, испечённый пирог и даже потенциальный ребёнок теряли всякий смысл.

Я была больше не дизайнером Юлей, сбежавшей от проблем.

Я была женщиной, которая отчаянно ждёт своего мужчину.

И от этого ожидания сходила с ума.

Отчаяние – очень странный катализатор.

Оно вытолкнуло из памяти очевидное: Захар же оставил свою сумку!

Я бросилась к ней.

Присела на корточки, осторожно расстегнула молнию, чувствуя себя вором и детективом одновременно.

Внутри лежал аккуратный, мужской порядок.

Запасные штаны, толстые шерстяные носки, нижнее бельё.

Ни футболок, ни свитеров, очевидно, вся тёплая одежда осталась у друзей в машине.

И вот его паспорт.

Руки задрожали.

Я открыла документ и застыла.

Морозов Захар Александрович.

Ему сорок два года.

На фото он был чуть моложе, чуть менее суров, но те же стальные глаза, тот же прямой, оценивающий взгляд прямо в камеру.

Семейное положение: не женат.

Детей нет.

Прописка…

Я с благоговением провела пальцем по строчкам, словно прикасаясь к нему самому.

Это было доказательство, что он существовал и был настоящим.

Я запомнила адрес, дату рождения.

А потом, почти на автомате, достала телефон и сфотографировала разворот.

На всякий случай, мало ли.

Убрав всё на место с щепетильностью музейного хранителя, я схватила телефон с новой целью.

Пальцы летали по экрану.

Я вбила в поиск: «Захар Морозов гляциолог».

И мир взорвался информацией.

Не сплетнями, не пустыми словами, а фактами.

Научные статьи в серьёзных журналах, где он значился соавтором.

Репортажи с полярных станций, и на нескольких фотографиях был он.

В оранжевом штормовом костюме, на фоне бескрайних льдов, с лицом, обветренным и сосредоточенным.

А потом я нашла статью в солидном научно-популярном журнале.

Заголовок гласил: «Лёд хранит историю планеты. Русский гляциолог Морозов научился её читать».

Я впилась в текст.

Там писали о его методе анализа ледяных кернов, колонок льда, которые бурят в толще ледников.

О том, как по пузырькам древнего воздуха и частичкам пыли, замурованным на тысячелетия, он может восстановить картину климата прошлого.

«Морозов – специалист уникального уровня, гласила статья, его скрупулёзность и интуиция позволяют находить связи, которые ускользают от других. Работы его команды крайне важны для понимания глобальных климатических процессов и прогнозирования будущего планеты».

Он не солгал.

Он был тем, кем сказал.

Учёным, исследователем.

Человеком, который в прямом смысле слова спасал мир, изучая его ледяную память.

И этого человека, этого титана науки, которого цитировали в серьёзных журналах, я подобрала в лесу в рваной майке.

Кричала на его бывших друзей.

И… кажется, полюбила.

Мысль обрушилась на меня внезапно.

Я не просто переспала с симпатичным суровым мужиком.

Я не просто увлеклась им от одиночества.

Блин, я реально влюбилась.

В его молчание, в его руки, принципы, в его усталость, в его невероятную, суровую нежность.

В этого дикого, злого, одинокого и бесконечно важного для мира Деда Мороза, как я его назвала.

Но разве так бывает?

Так не бывает!

От этого осознания у меня перехватило дыхание.

А потом хлынули слёзы.

Тихие, горькие, облегчающие.

Я плакала от восхищения им.

От страха его потерять.

Прошло два часа.

Я сидела на кухне, уставившись в стену, с опухшими от слёз глазами, с телефоном, полным его статей, которые я уже выучила почти наизусть.

Всё внутри