Дикий и злой Дед Мороз! - Татьяна Михаль

Это было так неожиданно и абсурдно, что напряжение на миг ослабло.

А потом её голос изменился.

Это был раскалённый металл.

Слова лились потоком, резкие, точные, не оставляющие пространства для оправданий.

«Идиоты».

«Кинули во всех смыслах».

Я стоял, застыв, слушая.

И внутри что-то переворачивалось.

Щемящее, странное, почти болезненное чувство.

Меня… защищали.

Никто и никогда не вставал между мной и проблемой.

С детства всё сам.

В экспедициях – сам, потому что ты либо справляешься, либо подводишь всех.

Друзья… те, кого я считал друзьями, предпочли пожертвовать мной и сделали это за моей спиной, втихую.

А эта женщина, которую я знаю меньше суток, с которой меня связывают лишь вынужденная близость и безумная, страстная ночь, вцепилась в моего обидчика с яростью медведицы, защищающей свою семью.

Я смотрел на неё разгорячённое лицо, сверкающие глаза, на то, как она сжимала телефон.

Она была хрупкой.

На её фоне я – гора.

Но в этот момент она казалась титаном.

Генералом, ведущим в бой за мою же честь.

И это было… чертовски необычно и очень приятно.

Не самоутверждение за счёт её гнева, нет.

А то глубинное, почти забытое чувство, что ты не один.

Кто-то видит несправедливость, направленную против тебя, и не может этого стерпеть.

Кто-то готов обжечься твоим огнём, чтобы отогреть тебя самого.

Это была не жалость, а солидарность.

Дикая, бескомпромиссная, идущая от самого сердца.

И её финальный «выстрел»… «Обидите Захара ещё раз, будете иметь дело со мной».

Она брала ответственность.

Ставила себя между мной и всем миром.

Когда она сунула мне телефон обратно, в её глазах ещё горели угольки гнева, но где-то в глубине уже пробивалась неуверенность: «А не переборщила ли я?»

В этот момент всё во мне, вся накопленная годами броня самодостаточности, вся привычка держать дистанцию, рухнула.

Не рассыпалась, а просто стала не нужна.

Передо мной стояла не «женщина, с которой у меня случился секс».

Стояла Юля.

Та, что нашла меня в лесу на морозе.

Та, что взяла с собой, накормила, постелила постель.

Та, что сейчас отчаянно, смешно и прекрасно сражалась за моё поруганное достоинство.

Я взял телефон, закончил разговор на удивление на мирной ноте.

Серёга даже прощения попросил, скорее, не передо мной, а перед этим ураганом в женском обличье.

Положил трубку.

Тишина в комнате стала физически ощутимой, наполненной отзвуками её крика.

Она заёрзала, спросила: «Глупо, да?»

Смущённо, уже отступая от образа разъярённой фурии.

И назвала меня «золотом».

У меня перехватило дыхание.

Впервые за долгие годы я чувствовал… лёгкость.

Странную, головокружительную лёгкость.

Как будто кто-то снял с моих плеч невидимый, давящий груз одиночества.

Я действовал на инстинкте, более древнем, чем все правила приличия.

Поднял её, такую лёгкую и такую невероятно сильную и притянул к себе.

Её тело податливо прильнуло ко мне.

И поцеловал её, стараясь передать с поцелуем всю нежность, которая внезапно проснулась во мне и всю благодарность за её порыв.

Глава 13

* * *

— ЮЛИЯ —

Завтрак прошёл под аккомпанемент его редких, но убийственно точных комплиментов.

«Омлет отличный. Чай крепкий, как надо. Ты – просто красавица».

Каждая его фраза была как маленькая награда, и с каждым разом моя внутренняя уверенность росла: да, Захар идеальный.

Ценит простые вещи.

Говорит, что думает.

И смотрит на меня таким взглядом, от которого всё внутри поёт.

После еды он, не дожидаясь просьб, встал и сказал:

— Пойду, снег у ворот уберу, потом баню протоплю. К Новому году должны войти чистыми. Ты не против бани? Николай и веников обещал берёзовых.

— Я только всеми руками «за»! Тем более, когда такой банщик… Ты ведь меня хорошо пропаришь?

Он та-а-а-к на меня посмотрел и произнёс:

— Да, я тебя хорошо пропарю.

У меня на щеках возник жаркий румянец.

Мы оба всё правильно поняли.

И он так спокойно и по-хозяйски всё нашёл.

Вооружился лопатой и направился чистить снег.

Красота.

Моё сердце ёкнуло от этой мужской хозяйственности.

Я же отправила вариться овощи.

Картошка, морковка, свёкла, яйца закипели в кастрюлях, наполняя дом знакомым, детским запахом предпраздничной готовки.

Потом я поймала себя на мысли, что майонеза-то нет.

А мой «лёгкий» греческий йогурт, что я привезла для «оливье» и «шубы» – точно не вариант.

Захар, я была уверена, не оценит.

Он точно оценит классику с мазиком.

Мысль о том, чтобы съездить в деревню за майонезом, сметаной и, возможно, чем-то ещё вкусным и нездоровым, вызывала не раздражение, а азарт.

Потому что это для него.

Чтобы порадовать.

Чтобы увидеть, как он оценивающе бросит взгляд на один салат, на другой и одобрительно кивнёт.

Пока овощи варились, решила навести небольшой порядок.

Сам дом будто ждал этого.

Я отыскала в кладовке допотопный пылесос, похожий на космический корабль из моих детских снов.

С трепетом воткнула вилку в розетку.

Мотор жалобно взвыл, проглотил грамм пыли с ковра… и тут же испустил дух.

Свет в доме мигнул, и из недр аппарата повалил едкий чёрный дым с запахом горящей проводки.

— Капец, – изрекла я, глядя на дымящийся прибор.

Ну что ж, значит, уборка будет по-старинке.

Я вздохнула не с досадой, а с каким-то даже весёлым принятием.

Нашла веник, ведро и тряпку.

Включила телевизор.

К счастью, он ожил.

Зашипел, а потом… зазвучала знакомая, до слёз родная музыка из старого фильма.

Красивый голос советской актрисы заполнил комнату.

И всё, магия случилась.

Под эту песню, под смех и диалоги из детства, я подметала и мыла пол.

Я давно, ой, как давно, не испытывала такой тихой, глубокой радости от простых действий.

В городе уборка была синонимом потерянного времени, битвой с вечным хаосом одиночества.

Готовка – необходимостью, часто одинокой трапезой перед ноутбуком.

А сейчас…

Все отварённые овощи, яйца, вымытые полы – это был кирпичик в то хрупкое, невероятное пространство, которое мы создавали здесь вдвоём.

Я делала это не для себя.

Я делала это для нас.

Для того чтобы вечером, когда мы вернёмся из бани пахнущие дымом и берёзовыми вениками, ему и мне было тепло, уютно и… вкусно.

Чтобы Захар почувствовал, что о нём заботятся.

Не как о госте, а как о своём человеке.

Я поймала себя на мысли, что у меня возникло какое-то древнее, женское чувство: словно я обустраиваю логово для