Медвежье сердце - Елена Михалёва

Она снова тихо рассмеялась. А потом опустила глаза на свои руки, в которых вновь неосознанно сжимала нож. С серьезным видом отложила предмет в сторону и взглянула на Ивроса.

– Его праздное любопытство сменилось живым интересом в адрес девушки, которая и видеть его не желала. Авериус был терпелив и добр ко мне. И еще влюблен, как позднее признался. Он оказался очень настойчив, – Евания закусила губу, точно как Гвин порою. Решала, говорить или нет. Усмехнулась. – Я забеременела.

Женщина сделала глоток вина. Большой. Очень.

Норлан молчал.

– Я была в ужасе, – Евания кивнула своим мыслям. – А он просто сказал, что женится на мне. И женился. И переехал в мой дом, не задавая вопросов. А я все еще была в ужасе.

Иврос заметил румянец на ее щеках. Возможно, от выпитого вина. Возможно, от нахлынувших воспоминаний.

– А потом родилась Гвинейн, – лицо женщины внезапно сделалось серьезным и печальным. – Я взяла ее на руки, такую маленькую и розовую, пищащую протяжно, будто котенок, и поняла, что ничего не чувствую. Ничего.

Она замолчала. Закусила губу, стараясь силой воли затолкать поглубже подкатившие слезы.

Иврос деликатно опустил взгляд в тарелку и обнаружил, что незаметно для себя съел все, что там было. Остались лишь кости.

– Я думала, что сошла с ума, что так быть не должно, – ее голос сделался тихим. – Не было радости материнства, только желание, чтобы она замолчала, а боль, что разрывала мое тело, наконец ушла. Но Авериус… все понял. Он осторожно забрал ее у меня и просто сказал, что ничего страшного в этом нет. Такое порой случается. Я не одна. Мы семья и со всем справимся. И тогда… – Женщина все же шмыгнула носом. – Вот тогда я поняла, как сильно люблю его. И ни за что никому не отдам.

В наступившей тишине Иврос снова подлил вина хозяйке и себе. Потом осторожно разжал ее пальцы, которыми она неосознанно стиснула нож, отложил его в сторону и дал вместо него бокал. Стукнул своим о край ее так, что стекло мелодично звякнуло.

– За семью? – с примирительной улыбкой предложил он.

– За семью, – ответила Евания Гарана, улыбаясь в ответ.

Они выпили.

– Поэтому вы не хотели, чтобы Гвин училась в Академии, – сделал вывод Иврос, когда снова сел на свое место за другим концом стола. – Из-за того, что сами слишком многое пережили.

– Верно, – женщина кивнула. – Я никогда для нее не хотела подобного. И до сих пор не хочу.

Она встала, чтобы положить на маленькие тарелочки сладкие груши, и подала одну из них Норлану.

– Но не думай, что я совсем уж плохая мать, чья любовь к ребенку выросла из одного только чувства вины, – прежние интонации вернулись на свое место. – Чем старше она становилась, тем крепче я привязывалась к нашей девочке. И все равно мысли о том, что я ей недодала, да и вообще никогда детей не хотела, меня до сих пор посещают.

– Всякое бывает, – Иврос пожал плечами. – Моя матушка вообще принимала странные решения из любви ко мне. Такие, что я до сих пор удивляюсь.

Он отправил в рот четверть груши. Плод был мягким и сладким. И таким вкусным, что хотелось умять сразу парочку, что Норлан и сделал. А пока он с удовольствием ел, хозяйка дома как бы между прочим наблюдала за ним.

– Никак не могу смириться, – Евания тряхнула головой. – Она же окулус. А ты импери. Она должна хотеть твоей крови. Как вы можете любить друг друга?

– Сильно, полагаю, – колдун улыбнулся уголком губ. – А кровь мою она уже получила и так. Какие-то чары использовала в день нашего знакомства. Но это весьма долгая история.

– И я вся внимание, – хозяйка дома отодвинула свою тарелку с десертом, давая понять, что готова слушать, а гость не выйдет из-за стола, пока не расскажет.

И тогда Иврос поведал ей о том, что случилось в Нордвуде. Наверняка Авериус Гарана уже многое сам открыл жене, но он не был там, а Ив был. И рассказал Евании про Мейхартов и Пастыря. Про восставших мертвецов и проклятый город. Про женщину в лесу, о которой ему поведали вороны. Про то, как спас ее от умертвий и принес домой. И про все остальное, что случилось потом. Он также немного рассказал и о роде Хагморов, который столь заинтересовал ее мужа. Возможно, не слишком откровенно и подробно, но не забыл ни о чем важном.

Хозяйка дома слушала внимательно, не перебивала, лишь изредка уточняла.

Пока он говорил, Евания задумчиво рассматривала его, будто что-то прикидывала в уме, даже голову чуть наклонила набок. А когда Иврос умолк, женщина вдруг изрекла:

– Тебя нужно приодеть, если ты действительно намерен проводить много времени с Императором.

* * *

В эту ночь Иврос засыпал долго. Странное дело, конечно. Он мог преспокойно спать зимой в обличье медведя на бревнах под навесом за амбаром. Мог уснуть в земляной норе посреди леса, средь бушующей метели и с окулус под боком. Даже относительно спокойно спал под крышей ненавистных Мейхартов, когда возникла необходимость. Но здесь все было иначе.

Кровать Гвин казалась ему слишком мягкой. Она скрипела под его весом, стоило колдуну хоть немного повернуться, а ворочался Ив постоянно. От этого становилось ужасно неуютно. Импери был уверен, что мешает Евании спать своим шумом, несмотря на то что их разделяли две закрытые двери и коридор.

А еще ему навязчиво чудилось, что он чует запах Гвинейн в помещении, улавливает в воздухе тонкий аромат магнолии, которым благоухали ее волосы и кожа. Этот запах оставался на его руках каждый раз, когда она ускользала. Он таял слишком медленно, чтобы Ивросу удалось позабыть о ней, и слишком быстро, чтобы его сердце успокоилось. Здесь же этот призрачный шлейф сладковатой магнолии пропитывал все.

Впрочем, это даже вселяло надежду на то, что он увидит ее во сне. Только, увы, этим надеждам сбыться оказалось не суждено. Когда Ив все же провалился в сновидение, ему привиделась вовсе не рыжеволосая адептка.

Посреди душистого поля, поросшего осокой и желтым одуванчиком, он увидел свою мать. Такой, какой она была в годы его детства, когда они ходили с ней на это поле на лесной опушке неподалеку от их домика. Ашада Норлан еще не была мстительной восставшей ведьмой. Она явилась улыбчивой молодой женщиной с ясными янтарными глазами, черными как смоль волосами до пояса и улыбкой такой живой и ласковой, что в груди невольно защемило