Пробуждение - А. Л. Вудс

Мои кулаки разжались впервые за несколько дней, а плечи опустились, когда я повернулся, чтобы натянуто улыбнуться своему лучшему другу.

Кто теперь был клоуном?

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Февраль

Я попробовала свой первый глоток алкоголя, когда мне было семнадцать. Если вы спросите кого-нибудь, по стандартам Саути, я была поздним цветком. В моем квартале были девушки, у которых к семнадцати годам уже был ребенок номер два, а я никогда особо не интересовалась выпивкой. Не похоже, что моя мама когда-либо пожалела бы мне хоть каплю, даже если бы она половину времени не была когнитивной, бутылочку чего-нибудь, зажатого у нее между бедер, в большинстве ночей. Я ненавидела то, что пьянство сделало ее еще худшим человеком, чем она уже была, и то, что это разжигало ад во многих ссорах моих родителей.

Но когда мы с Кэшем начали встречаться, он вручил мне маленькую серебряную фляжку, наполненную чем-то, что пахло смесью жидкости для снятия лака и полироли для автомобиля, и сказал мне сделать глоток. Я предпочитала оцепенение от марихуаны алкоголю, но выпивка заставляла меня чувствовать себя, не знаю, более взрослой и привлекательной для моего старшего парня в отличие от травки.

В этом не было ничего особенного. Не оглядываясь назад. Алкоголь всегда делал меня более сговорчивой, даже приятной. Марихуана делала меня нервной и параноидальной. Алкоголь помог Кэшу поцеловать меня в тот первый раз и придал мне той жидкой смелости, которая была мне необходима, чтобы поцеловать и Шона. Хотя я перешла исключительно на сигареты, я продолжала регулярно пить.

О чем вас не предупреждают, когда вы делаете первый глоток алкоголя до получения разрешения, так это о том, что похмелье действительно усиливается с возрастом.

Намного хуже.

Вот почему сейчас я изо всех сил пыталась открыть глаза, а в голове стучало так же сильно, как в корневом канале без новокаина. Воздух в моей комнате мотеля пах кисло и вонюче. Здесь воняло виски, которое я пролила на ковер два дня назад, и Джеком из коробки, которую я выбросила в мусорную корзину рядом со мной прошлой ночью.

Не то чтобы что-то из этого было необычным в наши дни.

Это стало моим способом действия. Дойти пешком до одного из шести ресторанов, куда я могла добраться, остановиться на заправке Shell, чтобы купить бутылку чего-нибудь, доплестись до номера мотеля, поесть, попить, выблевать, поспать, а затем начать все сначала.

Я неделями отсиживалась в комнате этой гостиницы, хотя мое представление о времени было искаженным. Если бы вчера днем я не остановилась у стойки регистрации, чтобы внести свой следующий еженедельный единовременный платеж — как я и обещала, в обмен на проживание, а не с помощью кредитной карты; что привело их в ужас, — я бы и не поняла, что на дворе февраль.

Прошел месяц.

Калифорнийцы спроектировали Лос-Анджелес так, чтобы жевать людей и выплевывать их обратно, поняв, что в них нет ничего особенно гламурного или трансцендентного. Я не подходила на роль голливудской старлетки в процессе становления, и я не могла сдержать мелодию, чтобы спасти свою жизнь. У начинающих писателей в этом городе в мизинце было больше таланта, чем у меня во всей моей личности. И все же все вместе они потирали кристаллы, которые висели у них на шеях, как будто это могло смягчить неуверенность в себе. Пили свой кофе по завышенной цене, чтобы избавиться от беспокойства о том, что они недостаточно хороши. Повторяли про себя какую-то дерьмовую мантру нью эйдж, чтобы усилить свой талант, как будто это не поддается количественной оценке.

Я не подходил для Лос-Анджелеса, во всяком случае, как писатель; но Лос-Анджелес мне тоже не подходил. Среди уже выявленных проблем я была слишком прагматична, груба и, честно говоря, слишком разорена, чтобы оставаться там. Итак, я села на Фликсбус, направлявшийся Бог знает куда, и оказалась почти в трех часах езды к северу от Лос-Анджелеса, в Писмо-Бич.

Забавный факт о Писмо-Бич — именно туда направлялся Багз Банни — когда свернул не туда в Альбукерке. Если честно, я не знала об этом до того, как помощник менеджера мотеля Стиви поделился этим со мной как забавным лакомым кусочком, о котором я не просила, но он, казалось, отчаянно хотел поболтать со мной. Я думаю, это был его способ попытаться определить, была ли я психически устойчива, и это, Стиви, продолжает оставаться предметом споров. Местные жители утверждали, что это мировая столица моллюсков, что было почти оскорбительно для этой девушки с Восточного побережья, но мне было все равно, чтобы еще спорить с этим.

Писмо-Бич классифицировал себя как город, но с населением чуть более семи тысяч человек кому-то нужно было пересмотреть, что квалифицировало это место как город, а что на самом деле было не более чем городком.

В Итоне было больше людей.

Ах, вот оно. Еще одно напоминание о жизни, которую я оставила позади. Пью.

Я сознательно старалась делать глоток чего-нибудь каждый раз, когда что-то, напоминающее мне о моем прошлом, приходило мне в голову, как будто это было модификатором поведения. Иногда мне было жаль, что я, по крайней мере, не сообщила Эрлу, что не вернусь, особенно после всего случившегося. Карен, вероятно, была в восторге. Я оказала ей услугу, похоронив себя, но Эрл этого не заслужил. Он был добр ко мне, даже когда я этого не заслуживала.

В животе у меня все сжалось от стыда. Хотя это чувство вины меркло по сравнению с тем, что я думала о своей лучшей подруге — моей беременной лучшей подруге, у которой сейчас был второй триместр беременности. Я сказала себе позвонить ей. Каждый божий день я пыталась заставить себя поднять трубку, чтобы хотя бы сообщить ей, что со мной все в порядке.

Мысль о том, чтобы позвонить ей, пугала меня.

Проблема со временем в том, что когда его достаточно для вас самих — когда у вас нет ничего, кроме собственных мыслей и собственного голоса, проникающего в ваш похожий на пещеру разум, — вы неизбежно подвергаете сомнению себя и степень обоснованности своих действий.

И когда ты испытываешь такую сильную эмоциональную боль, ты пьешь еще немного.

Утром я понимала, что обязана Пенелопе телефонным звонком. Было несправедливо, что она попала под перекрестный огонь чего-то, что не имело к ней никакого