Пробуждение - А. Л. Вудс

— Не напоминай мне.

С Нового года мы возвращались сюда дважды. В первый раз я не смог собраться с духом, чтобы выбраться из грузовика Дуги, поэтому мы просто сидели в работающем на холостом ходу бензозаправщике, глядя на открытый гроб с тем, что могло бы стать нашим средством к существованию еще на несколько месяцев.

На этой неделе моей команде не к чему было возвращаться, и они не получили бы от меня работы до тех пор, пока пожарный инспектор и страховая компания не завершат свое расследование. Это означало, что они остались без работы, и в конечном итоге я отдал бы их другим подрядчикам, строительным фирмам, компаниям по производству снегоуборочных машин, или они просто остались бы безработными до конца сезона, пока дела не наладятся весной.

Мой мобильный завибрировал от входящего вызова, вырывая меня из пучины моих мыслей. Я ненавидел то, что всегда спешил вытащить его на случай, если звонила Ракель.

Этого никогда не происходило. Мы все по очереди звонили ей, и нас приветствовало сообщение, в котором говорилось, что номер не обслуживается. Мы понятия не имели, куда, черт возьми, она подевалась. Это еще больше разжигало мой разум каждую ночь, когда я пытался понять, где, черт возьми, она может быть... или с кем.

Имя Трины заплясало на экране моего телефона. Я отключил звук ловким нажатием кнопки.

Она пыталась поговорить со мной целыми днями. Она писала смс, отправляла электронные письма и звонила с настойчивостью, которой я хотел бы чтобы обладала Ракель, но я игнорировал свою сестру. Мне больше нечего было ей сказать. Иногда я чувствовал себя неловко из-за этого. В какой-то мере я был ответственен за ее действия — я повлиял на это, не так ли? Мои решения, мой выбор казались предшественниками ее собственных. В конце концов, мы оба проиграли.

Мария соизволила сообщить мне о своем неожиданном присутствии, но я оставил ее на крыльце, где она колотила в дверь двадцать минут, прежде чем она крикнула:

— Ты не можешь игнорировать нас вечно; мы твоя семья!

Красота запертых дверей и оконных переплетов означала, что в обозримом будущем я буду игнорировать их. По крайней мере, у меня хватило здравого смысла вытащить запасной ключ, который я обычно оставлял зажатым в уплотнителе гаражной двери.

Я наблюдал за тем, как она проверяет, из-за маленькой щели в портьерах, закрывавших окно в гостиной.

Ливи была единственной, кому я потакал. Она не несла уголовной ответственности ни за что из этого; она была виновна только по сообщничеству. Пункт, который она оспаривала — с благопристойностью, подражающей игре Джулии Робертс в "Эрин Брокович", — был несправедливым. Хотя она согласилась со мной, что то, что сделали наши сестры, не было преступлением без жертв, она подумала, что глубина моей реакции была — немного натянутой.

Забавно, я намекнул на то же самое Ракель.

Ни одно семейное преследование не было бы полным без влияния нашей матриарх и номинального главы — поэтому, естественно, моя мама тоже позвонила. Я ответил. Я не верил, что она не появится и не попытается избить меня до полусмерти, если я этого не сделаю. Никакая конструкция или отсутствие ключа не удержали бы этот "спитфайр" снаружи.

Мы не говорили об этом, и я был рад, что она не спросила. Я оставался равнодушным к ее тяжелым разочарованным вздохам, поскольку знал, что это была ее уступка тому, что мои отношения не привели к помолвке, как она надеялась и молилась. Взамен я притворился, что не заметил ее смятения, и придумал оправдание — с таким количеством хрипоты в голосе, что я задохнулся, — что мне нужно идти. Я никогда не плакал перед своей мамой и не планировал начинать сейчас. Я был ее опорой все эти годы; зачем разрушать иллюзию, что я, в конце концов, не был непогрешимым?

Пространство было тем, в чем я нуждался, и, насколько я мог позволить себе объятия мамы, чего я не заслуживал, так это ее благородной попытки смягчить чувство вины, которое было моим тяжким крестом. Я сделал это. Не кто-то другой. Я.

Я знал, что не смогу злиться на них вечно; это было ненадежно, и в конце концов приближался мой день рождения, и мама заманивала меня домой, обещая свежую маласаду, и они тоже ждали меня там. Столь же неизбежно, как весна в Новой Англии, я бы заглотил наживку, потому что я не социопат, и ни один человек с функциональными вкусовыми рецепторами не смог бы сказать — нет свежему маласаду. Даже те, кто возражал против рафинированного сахара и избегал его, как это делал я большую часть времени.

Так что это дало мне время до конца марта, чтобы собраться с мыслями.

Дуги покачал головой, окидывая взглядом останки, как будто видел их впервые. Я потер большим пальцем крышку телефона, мое горло сжалось от нервов, прежде чем я смог озвучить вопрос, который мучил меня с тех пор, как он забрал меня.

— А Пенелопа... — я увильнул, краем глаза наблюдая за Даги.

Его выдох вышел облачком пара, который испарился при соприкосновении с прохладным воздухом.

— Нет, — его брови нахмурились, как будто он был озадачен этим так же, как и я. — От нее вообще ничего не было слышно. Запись с камеры наблюдения со стоянки возле Южного вокзала показала ее с вещами… она определенно за пределами штата.

Мой следующий вдох был резким. Не было никаких сомнений, что мне тяжело без Ракель, она была... она была моей девушкой. Но она была лучшей подругой Пенелопы. Исчезновение Ракель, должно быть, было таким же жестоким для Пенелопы, как и для меня.

Я оценил, что Дуги был так же привержен воздержанию от использования имени Ракель, как и я. Произнесение ее имени вслух сделало это реальным, а я все еще был по колено в стадии отрицания.

Какая-то часть меня все еще думала, что она появится из воздуха. Я уже вернулся в ее квартиру в Дот. Сломанная дверь осталась, так что я пошел к ее домовладельцу. Ответила какая-то девица, которая выглядела едва ли законнопослушной, ее глаза буравили меня. Она наклонилась вперед, выпячивая свою пышную грудь в моем направлении, но вместо этого я решил обратиться к ее столь же щедрому лбу.

Оказалось, что она была едва законной женой Бездельника Тони (потом она сообщила мне, что ей тоже было — восемнадцать, знаете ли.), У нее были слишком большие зубы для ее рта, и она причмокивала жвачкой, как