Попаданка в беременную. Случайная жена дракона - Анжелика Янчевская

— Леди Агнес... о ней ничего не слышно с тех пор, как она покинула замок месяц назад, — шептала она, расставляя на столе тарелки с дымящимися булочками и фруктами. — Заперлась в родовом замке Валериан и никого не принимает. Говорят, даже окна в ее покоях закрыты. День и ночь горят свечи, а она сидит и... не знаю, что она там делает. Плачет, наверное. Или проклинает нас всех.

Она понизила голос до шепота:

— А лорд Валериан... он разорвал все торговые соглашения с родом Тэрон. Все! Повариха говорит, что теперь нам не будут поставлять пшеницу из южных земель. Придется закупать втридорога у других.

Я молча кивала, впитывая информацию. Значит, Валериан объявил тихую, но ощутимую войну. Экономическую блокаду. Умно. И опасно.

— Еще говорят, — Анита оглянулась на дверь, убеждаясь, что мы одни, — что он ищет союзников среди других родов. Тех, кто недоволен усилением власти лорда Кайдена. Шепчутся по углам, мол, «унизил знатную леди ради простолюдинки — значит, потерял уважение к традициям».

— А лорд Кайден? Как он реагирует?

Анита пожала плечами, наливая мне душистый чай с травами.

— Молчит. Работает. Каждый день с рассвета до заката в своем кабинете. Принимает гонцов, пишет письма, встречается с военачальниками. Говорят, он готовится к чему-то. Но к чему — никто не знает. Он же никому ничего не рассказывает.

Слуги, еще вчера единые в своем страхе или презрении ко мне, теперь раскололись на два лагеря. Одни, вроде моей Аниты или старой поварихи Марты (которая тайком подсовывала мне лишние пирожки, бормоча про «волю богов»), видели во мне чуть ли не спасительницу рода, избранницу Алтаря, будущую леди. Они кланялись ниже и старались угодить. Приносили лучшие куски мяса за обедом, подкладывали дополнительные подушки, топили камин жарче.

Другие же смотрели с неприкрытой ненавистью, считая меня хитрой самозванкой, ведьмой, околдовавшей лорда. От их взглядов веяло сквозняком. Они не смели открыто выказывать презрение. Страх перед Кайденом был сильнее, но я чувствовала. В том, как они ставили передо мной тарелку, чуть резче, чем нужно. В том, как «случайно» забывали принести горячую воду для умывания. В том, как отворачивались, когда я проходила мимо.

И во главе этого второго лагеря, разумеется, была леди Элора.

Она пришла после обеда, когда я сидела в кресле у окна с книгой. Вошла, постучавшись коротко и формально. Три быстрых удара. И вошла, не дожидаясь ответа. Как будто стук был лишь данью традиции, а не реальной просьбой о разрешении войти.

— Добрый день, миледи, — произнесла она ровным, официальным тоном, не глядя мне в глаза. — Свежее белье для ваших покоев.

Она поставила стопку на сундук у кровати и задержалась, внимательно оглядывая комнату. Ее взгляд скользил по стенам, по столу с моими записями, по книжным полкам. Она искала. Что-то искала, высматривала, выискивала зацепку.

Элора подошла к каминной полке, где стояли несколько безделушек. Взяла одну из мраморных статуэток, маленького изящного дракончика размером с ладонь, и повертела его в руках, разглядывая на свету.

— Какая тонкая работа, — произнесла она задумчиво, словно разговаривая сама с собой, но достаточно громко, чтобы я слышала. — И какая... хрупкая. Одно неверное движение, и она разобьется. Вдребезги. Осколки не соберешь.

Она поставила статуэтку на место, но нарочито криво, так, что та качнулась и едва не упала. Я видела, как ее губы дрогнули в довольной усмешке.

— Нужно быть очень осторожной с такими вещами, — продолжила она, поправляя невидимую пылинку на полке. — Особенно тем, кто не привык к изяществу. Тем, кто вырос в... других местах.

Намек был настолько прозрачным, что хотелось рассмеяться. Или треснуть ее этой статуэткой по голове.

Она перевела взгляд на Аниту, которая стояла у двери, сжимая в руках метелку для пыли.

— Ты! — ее голос стал резким, но не громким. Ледяным. — Почему здесь до сих пор не убрана зола из камина?! Бездельница!

Анита резко побледнела, вся кровь схлынула с ее лица, оставив его серым, восковым. Она мелко задрожала, уставившись в пол и вжав голову в плечи. Ее губы дрогнули, она вот-вот была готова расплакаться.

Золу из камина всегда убирали рано утром, еще до моего пробуждения. И Элора это прекрасно знала. Все это было ложью, придиркой, натянутой за уши причиной для унижения.

Элора подошла к ней вплотную. Она двигалась медленно, смакуя момент, и наклонилась, понизив голос до ядовитого, шипящего шепота. Но я, стоявшая у окна всего в паре метров, отчетливо расслышала каждое слово:

— Думаешь, раз некоторые удачно попали в покои лорда, так теперь можно расслабиться? — Ее слова сочились злобой. — Запомни, девка, грязь всегда останется грязью, даже если ее завернуть в шелка и поселить в господских покоях.

Последнее предложение она произнесла почти беззвучно, одними губами, но я прочитала его.

Что-то во мне оборвалось. Мое терпение лопнуло.

Я медленно закрыла книгу, которую держала в руках. Отложила ее на столик у окна, аккуратно, не торопясь. И встала. Неторопливо, расправляя складки на шелковом платье цвета сливок.

— Вы закончили, леди Элора? — мой голос прозвучал на удивление спокойно и ровно в напряженной тишине.

Главная камеристка резко обернулась, вздрогнув. Она явно не ожидала, что я вмешаюсь. Ее глаза сузились. Взгляд стал колким, полным неприкрытого презрения, которое она больше не пыталась скрывать.

— Если да, — продолжила я, делая шаг вперед и глядя ей прямо в глаза, не мигая, — то будьте добры оставить мою служанку в покое. А если у вас есть претензии ко мне, высказывайте их мне лично, а не прячьтесь за чужими спинами, как последняя трусиха.

На ее бледных, пергаментных щеках мгновенно проступили красные пятна. Сначала маленькие, потом они расползлись, покрывая все лицо неровным румянцем ярости. Она открыла рот, явно готовая съязвить в ответ, выплеснуть весь накопившийся яд, но осеклась на полуслове.

Ее взгляд метнулся вниз, на мой живот, еще плоский, но уже хранящий в себе будущее этого рода, а потом снова на мое лицо. Я видела, как в ее глазах борются ярость и расчет. Как желваки на ее челюстях сжались.

Я ведь мать наследника. Статус, который перевешивал все ее годы безупречной службы, всю ее преданность традициям, всю ее ненависть. Она ничего не могла мне сделать. Ничего. И это осознание жгло ее изнутри.

Бессильная ярость. Самое страшное топливо для мести.

Она