Крестьянка. Из грязи в князи - Ian luv

вставая с колен. Ему не нравился мой тон. Он ожидал слез, благодарности за вольную, мольбы не бросать. Он не ожидал, что я буду препарировать его «щедрое» предложение скальпелем логики.

— Ты неблагодарна, — в его голосе прорезались стальные нотки, те самые, которые он использовал с провинившимися приказчиками. — Другая на твоем месте целовала бы мне ноги. Ты — крепостная, Арина! Твоя судьба — выйти замуж за конюха и рожать в поле. Я предлагаю тебе дом, деньги, свободу! Я предлагаю тебе свою любовь, пусть и в такой форме.

— Любовь? — я медленно поднялась со стула. Теперь мы стояли друг напротив друга. Он был выше, шире в плечах, но в этот момент я чувствовала себя скалой, о которую разбиваются его жалкие волны. — Ты называешь это любовью, Александр? Это сделка. Ты покупаешь мое молчание и мое тело за содержание. Ты хочешь и капитал Софьи, и мою постель. Ты хочешь усидеть на двух стульях. В моем мире таких называют жадными трусами.

Его лицо побагровело.

— Как ты смеешь?! — рявкнул он. — Ты забываешься! Я — князь Волков! А ты... ты никто без меня.

— Я — Елена, — вырвалось у меня. Имя из прошлой жизни прозвучало как заклинание. — И я стою дороже, чем домик в лесу и твои подачки.

— Елена? — он сбился с толку, но тут же отмахнулся. — Ты бредишь. Гормоны затуманили твой рассудок. Послушай меня, глупая девчонка. Другого выхода нет. Софья знает о тебе. Она поставила условие: ты должна исчезнуть из поместья до свадьбы. Я выторговал для тебя лучшие условия. Если ты откажешься, она может потребовать сослать тебя на скотный двор или продать. Ты понимаешь это? Я защищаю тебя от нее!

Вот оно. Истинное лицо. Он не просто предлагал мне роль любовницы, он был прижат к стенке своей будущей женой. Софья уже управляла им, дергала за ниточки. А он, великий и ужасный князь Волков, просто исполнял ее волю, пытаясь сохранить лицо передо мной.

— Значит, ты боишься ее, — констатировала я с убийственным спокойствием. — Ты боишься потерять ее деньги. И поэтому ты готов спрятать меня, мать своего ребенка, в глуши, лишь бы не расстроить графиню.

— Я делаю то, что должен! — закричал он, теряя контроль. Он схватил меня за плечи, больно сжав пальцы. — Ты примешь мое предложение. Ты поедешь в этот дом. Ты будешь ждать меня там. И ты будешь благодарна, черт возьми! Потому что я люблю тебя, и я не позволю тебе разрушить мою жизнь своей дурацкой гордостью!

В его глазах плескалась безумная смесь страсти, отчаяния и ярости. Он хотел сломать меня, подчинить, заставить принять его правила игры. Он привык, что мир прогибается под него. Но он не знал, с кем связался. В теле Арины жил дух женщины, которая пережила рейдерские захваты, предательства партнеров и крах рынков. Моя гордость — это не каприз крестьянки. Это стержень, на котором держалась моя личность.

Я посмотрела на его руки на своих плечах, потом прямо ему в глаза.

— Убери руки, — тихо сказала я.

— Что? — он опешил, но хватку не ослабил.

— Убери. Руки.

В этот момент во мне вскипела вся злость за эти месяцы. За то, что я была вынуждена стирать белье в ледяной реке. За унижение перед Иваном. За страх быть разоблаченной. За надежду, которую он мне дал, и которую теперь растаптывал своими дорогими сапогами.

Я резко дернулась, освобождаясь, и, вложив в движение весь корпус, всю свою ненависть и разочарование, ударила его по лицу.

Звук пощечины прозвучал в тишине комнаты как выстрел.

Голова Александра дернулась в сторону. На его щеке начал медленно наливаться красным след от моей ладони. Он замер, ошеломленный. Никто и никогда не смел поднять на него руку. Тем более женщина. Тем более крепостная.

Он медленно повернулся ко мне. В его глазах потемнело. На секунду мне стало страшно — в нем проснулся зверь, хищник, которого я видела в нашу первую встречу. Но я не отступила. Я вздернула подбородок, глядя на него с ледяным презрением.

— Никогда, — чеканила я каждое слово, — слышишь, никогда больше не смей говорить мне о благодарности. Ты предал нас, Александр. Ты выбрал деньги. Это твой выбор, и ты имеешь на него право. Но не смей требовать, чтобы я была удобной мебелью в твоей новой жизни.

— Ты пожалеешь об этом, — прошептал он. Его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты не выживешь одна. Куда ты пойдешь? Кому ты нужна с брюхом?

— Это уже не твоя забота, — отрезала я. — Мой ребенок не будет расти в тени твоего позора. Он не будет смотреть, как его отец пресмыкается перед богатой женой, а потом тайком пробирается к матери в лес, чтобы снять напряжение. Мой сын или дочь будет знать, что такое достоинство. То, чего у тебя, князь, к сожалению, нет.

— Вон, — выдохнул он. Но тут же осекся. Это была моя комната, но его дом. — Завтра на рассвете карета отвезет тебя в лесничество. Если ты не сядешь в нее добровольно, тебя свяжут и отвезут силой. Я не позволю тебе губить себя и моего ребенка. Ты будешь делать то, что я скажу.

Он развернулся и пошел к двери, прямой, как палка, пытаясь сохранить остатки своего разрушенного авторитета. У порога он остановился, не оборачиваясь.

— Вольная будет у управляющего. Подпишешь бумаги завтра. И... Арина. Когда ты остынешь и поймешь, что я спас тебя, я буду ждать.

Дверь захлопнулась.

Я осталась одна в тишине, нарушаемой лишь стуком дождя. Щека горела, словно это он ударил меня, а не я его. Но внутри, вместо пустоты, поднималась холодная, злая решимость.

— Завтра, — прошептала я в пустоту. — Завтра меня здесь уже не будет. И в твой лесной домик я не поеду, Александр.

Я подошла к комоду и начала выдвигать ящики. Движения были четкими, экономными. Прагматизм снова взял верх над эмоциями. Нужно было действовать быстро.

Я достала небольшую холщовую сумку. Туда полетели самые необходимые вещи: смена белья, теплый платок, прочные чулки. Никаких шелков, подаренных Волковым. Никаких украшений, кроме... Я остановилась, глядя на шкатулку с драгоценностями, которые он дарил мне в период нашего «счастья». Серьги с рубинами, золотая цепочка, браслет с жемчугом.

«Это не подарки, — цинично подумала я. — Это компенсация за моральный ущерб. Выходное пособие при увольнении».

Я сгребла все украшения и сунула их в потайной карман на поясе, который сшила сама неделю назад, предчувствуя неладное. В девятнадцатом веке золото — это универсальная валюта. С этими побрякушками я смогу купить себе