Крестьянка. Из грязи в князи - Ian luv

Но на месте выжженной земли уже прорастало что-то другое. Холодное, твердое, как сталь. Возрождалась Елена Власова.

Он хочет «поговорить»? Он хочет предложить мне содержание в глуши, как какой-то дворовой девке, которую поимел барин? Он думает, что я покорно приму свою судьбу, буду благодарна за кусок хлеба и буду растить его бастарда в тени, пока он играет в семью с этой надменной сукой Софьей?

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Нет, дорогой мой князь, — прошептала я в пустоту. Мой голос звучал хрипло, но твердо. — Ты совершил самую большую ошибку в своей жизни. Ты недооценил меня. Ты думаешь, что перед тобой крепостная Арина, бесправная и слабая. Но ты связался с Еленой Власовой. И я никому не позволю вытирать о себя ноги.

Я выпрямилась. Головокружение прошло. Слезы высохли, так и не пролившись. В голове включился калькулятор.

Активы: моя голова, мои знания, немного украденных денег (я откладывала каждую монету, что он мне давал, словно предчувствуя этот день), ребенок под сердцем. Пассивы: социальный статус, отсутствие документов, беременность, которая скоро станет заметной. Угрозы: Волков, Софья, закон, который полностью на их стороне. Цель: Выжить. Сохранить ребенка. Стать независимой. И, когда-нибудь, заставить их пожалеть.

Я знала, что он придет сегодня вечером или завтра утром. Придет с виноватым видом, с заготовленной речью о «необходимости» и «долге». Он будет лгать, глядя мне в глаза, пытаясь купить свою совесть моим молчанием.

Пусть приходит. Я буду готова.

Я развернулась и пошла обратно в дом. Моя походка изменилась. Я больше не семенила, как служанка. Я шла уверенно, четко печатая шаг, как ходила по коридорам своего офиса в Москва-Сити.

Проходя мимо библиотеки, я увидела, как оттуда выходит Софья. Она заметила меня. Ее губы искривились в презрительной ухмылке. Она окинула меня взглядом с головы до ног, словно оценивая товар, подлежащий списанию.

— Эй, ты, — окликнула она меня лениво.

Я остановилась, но голову не склонила. Посмотрела ей прямо в глаза. Это было нарушением всех правил этикета, неслыханной дерзостью.

— Да, барыня? — спросила я. Мой тон был вежливым, но в глазах горел лед.

Софья на мгновение растерялась. Она ожидала увидеть страх, покорность, заискивание. Но увидела равного противника. Это сбило ее с толку, но лишь на секунду.

— У меня в комнате грязно, — процедила она. — Поди приберись. И смотри мне, чтобы ни пылинки. А то велю выпороть на конюшне.

Она хотела унизить меня. Показать мое место.

— Этим занимаются горничные, графиня, — спокойно ответила я. — Я помощница экономки. В мои обязанности входит учет, а не уборка.

Ее глаза расширились от гнева.

— Да как ты смеешь… — зашипела она, делая шаг ко мне.

Но я не отступила. Я лишь чуть приподняла бровь, копируя ее же выражение лица.

— Прошу прощения, мне нужно проверить счета по закупкам. Князь был очень обеспокоен расходами в последнее время, — с намеком произнесла я и, не дожидаясь разрешения уйти, развернулась и пошла прочь.

Я чувствовала ее испепеляющий взгляд на своей спине. Я знала, что это ускорит развязку. Она сейчас же побежит к Александру, устроит истерику, потребует моей головы. Это заставит его действовать быстрее.

Отлично. Чем быстрее вскроется нарыв, тем быстрее начнется лечение.

Вернувшись в свою комнату, я достала из тайника под половицей небольшой мешочек. Там лежали золотые монеты — подарки Александра, которые я, в отличие от настоящей Арины, не тратила на ленты и пряники, а прятала. Еще там были несколько украшений. Не густо, но на первое время хватит.

Я начала перебирать свои скудные вещи. Теплая шаль, прочные ботинки, смена белья. Ничего лишнего. Я готовилась к эвакуации.

Вечер опускался на усадьбу. За окном начал накрапывать дождь, перерастая в ливень. Природа плакала вместо меня. Я села на кровать, скрестив руки на груди, и стала ждать.

Иллюзии были разбиты вдребезги. Осколки ранили больно, глубоко. Но именно боль делает нас живыми. Именно боль заставляет двигаться вперед, когда хочется лечь и умереть.

Александр Волков умер для меня сегодня в той библиотеке. Осталась лишь оболочка — красивый, слабый мужчина, который выбрал деньги вместо совести. А я… Я осталась. И я буду жить. Ради себя. Ради сына, который толкался внутри меня, словно тоже чувствовал мою ярость.

Дверь тихо скрипнула. Я подняла глаза.

На пороге стоял Александр. Он выглядел измученным, его рубашка была расстегнута у ворота, волосы растрепаны. В руке он держал бутылку вина.

— Арина, — выдохнул он, и запах перегара долетел до меня даже через комнату. — Нам нужно поговорить.

Я посмотрела на него сухими, ясными глазами.

— Я знаю, Александр, — сказала я голосом, в котором не было ни любви, ни жалости. — Проходи. Давай поговорим о бизнесе.

В его глазах мелькнуло удивление, смешанное со страхом. Он ожидал слез, истерики, объятий. Но перед ним сидела не его влюбленная крепостная. Перед ним сидела Елена Власова, и она была готова закрыть эту убыточную сделку раз и навсегда.

Глава была закончена, но история только начиналась. И в этой новой истории я больше не буду жертвой.

Предложение унижения

Дождь барабанил по оконному стеклу с настойчивостью кредитора, требующего уплаты долга. Тяжелые бархатные шторы, которые еще вчера казались мне символом роскоши и уюта, теперь напоминали стены тюремной камеры, обитой мягкой тканью для буйных помешанных. Я стояла у окна, прижимая ладонь к холодному стеклу, и смотрела в непроглядную тьму, поглотившую поместье Волкова. Где-то там, в этой черноте, скрывались конюшни, парк, беседка, где мы целовались, и дорога, ведущая в большой мир. Мир, который для крепостной девки Арины был закрыт, но для Елены Власовой, акулы бизнеса из двадцать первого века, всегда оставался полем битвы.

Моя рука невольно скользнула вниз, к животу. Он был еще плоским, скрытым под слоями нижней рубашки и тяжелой юбкой, но я чувствовала жизнь внутри себя. Это ощущение было странным — смесь первобытного страха и невероятной, всепоглощающей ответственности. В моем прошлом, в той жизни, где были небоскребы, биржевые сводки и эспрессо по утрам, я откладывала материнство на «потом». Карьера была важнее. Сделки заменяли мне семью, а успех — тепло домашнего очага. И вот ирония судьбы: я стану матерью здесь, в девятнадцатом веке, в теле юной крестьянки, без прав, без статуса, и, судя по всему, без мужа.

Вчерашний подслушанный разговор в библиотеке все еще звенел в ушах, как пощечина. Софья. Графиня с приданым, способным покрыть все долги Волкова. И Александр... Мой Александр, который клялся