Пленница Мардина. Турецкий ястреб - Вера Рудецкая

– Что я должна делать? – глухо спрашиваю я.

Хюмейра удовлетворённо кивает.

– Сидеть тихо. Быть покорной. Не высовываться. Изображать смирение. – Она шагает ко мне, и её глаза сужаются. – Когда Шахин вернётся, ты не будешь дерзить. Ты не будешь провоцировать его. Ты станешь тенью. Ты заставишь его поверить, что сломлена. Что смирилась.

– Я не смогу…

– Сможешь! – шипит она. – Если хочешь вернуться домой – сможешь. Усыпи его зверя. Пусть он расслабится. Пусть поверит, что победил. И тогда… тогда я открою тебе дверь.

Мы стоим друг напротив друга – две женщины, ненавидящие друг друга, но связанные одной целью. Избавиться друг от друга.

– Я согласна, – произношу я, чувствуя, как слова оставляют горечь на языке. – Но если вы обманете…

– Я Асланбей, – гордо вскидывает голову Хюмейра. – Я держу слово, данное даже врагу, если это выгодно клану.

Она разворачивается и идёт к двери. У порога останавливается, не оборачиваясь.

– И запомни, Александра. Это твой единственный шанс. Если ты испортишь всё своей гордыней… я лично прослежу, чтобы ты сгнила в этих стенах.

Дверь закрывается. Я снова слышу скрежет ключа.

Я опускаюсь на край кровати. Матрас едва пружинит подо мной, и в это мгновение я чувствую, насколько внутри пусто и холодно.

Мне предстоит стать актрисой. Примерить на себя роль, к которой меня готовит Шахин. Стать куклой, безмолвной и послушной, такой, какой он хочет меня видеть. Стать тенью.

Я постараюсь. Должна постараться.

Закрываю глаза и представляю лицо брата – мягкую линию скулы, едва заметную улыбку, его взгляд, в котором всегда жила вера в меня.

«Жди меня, – мысленно шепчу я. – Просто дождись меня».

Тишина сгущается, и я ловлю себя на том, что вслушиваюсь в каждый звук за дверью.

Почему же Шахин всё не возвращается?

Где он?

Глава 24

Три недели. Двадцать один день, похожий один на другой, как стёртые ступени местных лестниц. Сентябрь в Мардине доживает последние дни, цепляясь за лето с отчаянием умирающего. Город балансирует на грани – между палящим зноем, что всё ещё правит днём, и осенней прохладой, крадущейся с гор по ночам. Скоро придёт октябрь, и это хрупкое равновесие рухнет.

Солнце плавит камни медовых стен, выжигает воздух до звенящей прозрачности, превращая долину внизу в дрожащее марево, где тают очертания далёких деревень. Ветер доносит запах пыли и выгоревшей травы.

Но в моей комнате за толстыми стенами Таш-Конака царит прохладный полумрак. Сумрак склепа. Каменная прохлада пропитана запахом старого дерева и застоявшегося времени.

Ближе к вечеру я иногда выхожу на террасу. В эти мгновения, когда солнце клонится к горизонту, заливая город терракотой и золотом, Мардин кажется почти прекрасным – древним, величественным и бесконечно чужим.

Я живу в вакууме. Шахин исчез. Никто не говорит, куда он уехал и когда вернётся. Его имя в доме произносят шёпотом, с опаской оглядываясь на тени, словно он может материализоваться из воздуха в любой момент.

Но страшнее его появления – моё неведение.

Максим.

Имя брата пульсирует в висках каждый раз, когда я открываю глаза утром, и остаётся последним, о чём я думаю перед тем, как провалиться в беспокойный сон.

Голос женщины из телефона звучит в моей голове бесконечной, заезженной пластинкой. Жив ли он? Выписали ли его? Или он всё ещё лежит там, глядя в белый потолок и думая, что сестра его предала?

Я пытаюсь. В первые дни я пытаюсь умолять.

Когда девушка в зелёном платке – я узнала, что её зовут Эсра – приносит мне обед, я хватаю её за руку. Я не угрожаю, не кричу. Я плачу.

– Пожалуйста, – шепчу я, суя ей в ладонь золотой браслет, тот самый, который когда-то швырнула в Шахина. – Возьми это. Возьми всё, что есть в шкатулках. Только дай мне телефон. Один звонок. Пять секунд. Пожалуйста, Эсра. У меня брат болеет.

Она отдёргивает руку, словно золото раскалено. В её глазах плещется животный ужас.

– Нельзя, ханым, – лепечет она, пятясь к двери. – Запрещено. Шахин бей убьёт. Хюмейра ханым выгонит. Нельзя.

– Никто не узнает!

– Стены слышат, – шепчет она и выбегает, лязгнув замком.

Больше я не пытаюсь. Я понимаю: в этом доме страх перед хозяином сильнее жадности, сильнее жалости, сильнее всего. Мне отрезали язык, заткнули уши и завязали глаза.

Изоляция полная.

Я не вижу Мелек. Жива ли она? Наказана? Заперта в подвале? К ней меня не пускают. Я задаю вопросы стенам, но стены молчат. Каан тоже исчез. Видимо, приказ брата оказался сильнее его желания играть в благородного рыцаря. Я остаюсь совсем одна.

Хюмейра приходит раз в несколько дней. Она входит в комнату бесшумно, как змея, проверяя, не сошла ли я с ума, не натворила ли глупостей. И, кажется, рассчитывает на это.

– Когда? – спрашиваю я, сидя у окна и глядя на выжженную долину. Я даже не оборачиваюсь к ней. Сил на ненависть не осталось. Осталась только тупая, ноющая усталость.

– Терпение, – цедит она. – Вокруг дома полно охраны. Шахин поставил вдвое больше людей перед отъездом. Мышь не проскочит. Жди.

– Я жду уже вечность.

– Значит, подождёшь ещё. Если хочешь выбраться живой.

Она кормит меня «завтраками», обещаниями, полунамёками. А я… я превращаюсь в ту самую тень, которую она хочет видеть.

Ем механически, чтобы не умереть, ведь мёртвые не могут спасать своих братьев. Я надеваю платья, которые мне приносят, перестав бороться за свои джинсы. Часами сижу неподвижно, глядя, как солнце ползёт по ковру.

Снаружи я кажусь смирившейся. Сломанной.

Но внутри, под слоем пепла и апатии, тлеет уголёк. Страх за Максима не даёт мне погаснуть окончательно. Я прокручиваю в голове сотни сценариев: как я выберусь, как доберусь до границы, как ворвусь в палату к брату.

Эти фантазии – единственное, что удерживает меня на плаву в этом вязком, душном безвременье.

Но с каждым днём надежда становится всё призрачнее, тает, как лёд на солнце Мардина.

А потом наступает тот вечер.

Солнце уже почти касается горизонта, окрашивая известняковые стены особняка в цвет запёкшейся крови, когда вакуум лопается.

Сначала меняется звук.

Обычно вечер в Таш-Конаке наступает плавно: затихают голоса прислуги на кухне, громче начинают стрекотать цикады, а ветер с долины приносит запах остывающего камня. Но сегодня этот ритм грубо нарушен.

Рёв моторов разрывает тишину. Не один автомобиль – целая колонна. Звук агрессивный, хозяйский. Он приближается с нижней дороги, нарастая, как лавина.

Я вздрагиваю и роняю книгу, которую безуспешно пытаюсь читать последние два часа.

Ворота. Тяжёлый лязг металла, скрежет петель, который я слышу даже отсюда.

Во двор въезжают машины. Я не знаю сколько, но точно не одна…

Хлопают двери. Раздаются голоса – резкие, отрывистые команды на турецком. Суета.

У меня