Пленница Мардина. Турецкий ястреб - Вера Рудецкая

Он не смотрит ни на Орхана, ни на Мелек, которую колотит дрожь. Он поправляет манжеты.

Его глаза находят мои сквозь лобовое стекло.

И он медленно направляется к нашей машине.

Шахин не торопится.

Зачем ему спешить? Ведь нас уже поймали.

Он останавливается у двери водителя.

Орхан перестаёт дышать. Я вижу, как капли пота выступают у него на висках. Он смотрит на Шахина, и его губы трясутся, он пытается что-то сказать.

Шахин медленно поднимает руку и стучит костяшкой пальца по стеклу водителя. Один раз.

– Орхан, не надо, – шепчет Мелек, вжимаясь в кресло. – Не открывай…

Но Орхан уже не слышит её. Он парализован ужасом. Его взгляд прикован к Шахину. Он видит перед собой не просто соседа. Он видит Главу Клана.

Шахин снова стучит. На этот раз настойчивее.

– Орхан! – взвизгивает Мелек.

Орхан дёргается. Его рука, дрожа, тянется к приборной панели.

– Прости… – шепчет он, глядя в зеркало на Мелек. – Прости…

Он нажимает кнопку центрального замка.

Щёлк.

Дрожащей рукой Орхан открывает дверь.

– Б…брат… Я… Я не знал… Я просто…

Шахин не смотрит на него. Он даже не удостаивает его взглядом. Он лишь делает знак выйти.

А затем продолжает свой путь. Обходит капот «Рено» и останавливается у моей двери.

Я впиваюсь ногтями в дешёвый велюр. Мелек рядом со мной забилась в угол и закрыла лицо руками, тихо всхлипывая.

Шахин дёргает ручку. Дверь распахивается.

Утренний воздух врывается в салон, принося с собой его запах.

– Выходи, Александра, – спокойно говорит он.

Глава 21

Голос Шахина обманчиво спокоен. В его глазах – пожар.

– Я никуда с тобой не иду! – цежу я.

Мысль о Максиме – бледном, избитом, в больничной палате – придаёт сил. Мне больше нечего терять.

Шахин ждёт.

– Ты не слышишь? – я выкрикиваю ему в лицо, вжимаясь в спинку кресла. – Я не иду с тобой, чудовище!

Смотрю Шахину в глаза, пытаясь испепелить взглядом, вкладывая в него всю свою боль, всю безысходность.

– Мелек, – говорит он, даже не глядя на сестру, которая забивается в угол и дрожит мелкой дрожью. – Отодвинься от неё.

– Брат… пожалуйста… – лепечет она сквозь слёзы, судорожно вцепившись в мой рукав.

– Не надо… она не виновата… это всё я…

– Я сказал, отодвинься.

Его голос не повышается ни на децибел, но в нём звучит такая угроза, что Мелек инстинктивно отодвигается. Её пальцы разжимаются, оставляя на рукаве влажные следы.

Шахин протягивает руку в салон. Широкая ладонь, сильные пальцы – рука человека, привыкшего брать то, что хочет.

– Руку, Александра.

– Пошёл к чёрту!

Я отбиваю его руку и судорожно мечусь к Мелек, пытаясь перелезть через неё и сиденья. Но он быстрее. Он не тратит больше времени на слова, на уговоры, на видимость цивилизованности. Он просто наклоняется, запускает руки в машину, как хищник в нору, и в следующую секунду его пальцы смыкаются на моём предплечье железным капканом.

– Нет!

Его хватка как стальные тиски. Он не обращает внимания на мои крики, он просто тащит.

Я упираюсь ногами, цепляюсь свободной рукой за подголовник, за ремень безопасности, за всё, что попадается под руку. Я бью его ногой в колено – он, кажется, даже не морщится, будто я бью в каменную стену. Он методично, с пугающим спокойствием вытаскивает меня из машины, как упирающегося, взбесившегося зверя из клетки.

Я вываливаюсь из «Рено», больно ударяюсь коленями о пыльный асфальт. Острая боль прошивает ноги. Он не даёт мне даже секунды на передышку. Одним движением ставит меня на ноги, его рука всё ещё сжимает моё предплечье – там точно останутся синяки.

– Отпусти! Ты делаешь мне больно!

– Я ещё не начинал, – выдыхает он мне в лицо, и в его тёмных глазах полыхает настоящая буря – первая искренняя эмоция, которую я вижу на его лице.

Он волочёт меня к своему чёрному внедорожнику. Я упираюсь изо всех сил, но мои кроссовки бесполезно скользят по асфальту. В горле першит от пыли и собственных криков. Я судорожно оборачиваюсь через плечо.

Орхан сидит в своей машине, бледный как полотно, вцепившись до побелевших костяшек в руль и глядя прямо перед собой. Он боится даже посмотреть в нашу сторону.

Мелек.

Она высовывается из открытой двери, её лицо искажено таким отчаянием, что у меня сжимается сердце. Она тянет ко мне тонкую руку, будто может удержать на расстоянии.

– Брат! Не наказывай её! Брат! Прошу тебя! Умоляю!

Он не оборачивается. Даже не замедляет шаг.

Один из его людей – безликий, в тёмном костюме – распахивает заднюю дверь внедорожника. Шахин буквально забрасывает меня внутрь. Я ударяюсь коленом о жёсткую обивку, боль простреливает ногу. Отползая на другую сторону кресла, я прижимаюсь к противоположной двери. Дёргаю ручку – не открывается. Он садится следом, занимая слишком много пространства своим присутствием.

Дверь захлопывается.

Я тут же бросаюсь на него, колочу кулаками по его груди, по плечам – куда придётся. Удары слабые, беспорядочные, бесполезные.

– Отпусти! Я тебя ненавижу! Ненавижу! Мой брат! Я должна к брату! Он умирает там один!

– Успокойся! – он ловит мои запястья одной рукой, прижимая меня к сиденью. Я брыкаюсь, пытаясь ударить его ногами, извиваюсь как пойманная рыба. – Да что с тобой не так, девочка? Что мне с тобой делать? Ты себя покалечишь!

– Отпусти меня, скотина!

Потом я кричу что-то на турецком. На турецком? Шахин на секунду замирает. Его хватка на моих запястьях мгновенно становится болезненной, почти невыносимой.

Сквозь пелену эмоций понимаю, что выдала себя. Но сейчас мне всё равно!

Движение машины, шум мотора, всхлипывания Мелек, которую другой охранник усаживает на переднее сиденье – всё исчезает, растворяется. Существуем только мы двое.

Он смотрит на меня в упор, не мигая.

– Что ты сказала?

Его глаза сужаются до щёлочек. В них читается не просто удивление. Он смотрит так, будто я его предала. Смешно.

– Пусти… – шепчу я на турецком, понимая, что маска окончательно сорвана, что пути назад нет.

А потом плотина окончательно прорывается. Мне плевать, что он теперь знает. Мне нужно, чтобы он понял – понял хоть что-то в этом кошмаре.

– Да! – я выкрикиваю ему в лицо, переходя на турецкий, который так долго, так тщательно прятала. – Да, я говорю! Я всё понимаю, Шахин! Каждое твоё лживое слово! Каждую твою угрозу! Каждое оскорбление твоей тётки!

Он смотрит на меня, не мигая, его лицо постепенно превращается в маску.

– Ты не понимаешь! – кричу я, и слёзы, которых я не чувствую, горячими ручьями текут по щекам. – Мой брат в больнице! Его избили! Он там один, совсем один! А я даже не знала.

Шахин молчит, его лицо окончательно превращается