Пленница Мардина. Турецкий ястреб - Вера Рудецкая

Шахин вернулся!

Сердце, три недели бившееся в ритме апатии, вдруг срывается с места и теперь колотится в горле, мешая дышать. Я не понимаю, что со мной. Не могу определить ни род внезапного волнения, ни причину, откуда оно взялось.

«Тише воды, ниже травы», – шипит в голове голос Хюмейры. – «Стань тенью. Не провоцируй».

Я мечусь по комнате. Сесть? Встать? Где мне быть, когда он войдёт? А он войдёт, я знаю это точно. Он не пойдёт мыться, не пойдёт есть, не пойдёт к тёте. Он придёт проверить свою пленницу. Свою вещь.

Я опускаюсь в кресло в углу, подальше от света. Сцепляю руки на коленях.

– Я спокойна, – шепчу я одними губами. – Я покорна. Я никто.

Снизу доносятся шаги. Не лёгкая поступь служанок, не шарканье Хюмейры. Тяжёлые, уверенные шаги, от которых, кажется, вибрирует сам камень. Они приближаются.

По коридору.

Ближе.

Ещё ближе.

Останавливаются прямо у моей двери.

В замке скрежещет ключ. Резко, властно. Один оборот. Второй.

Я вжимаюсь в спинку кресла, теряю способность дышать.

Дверь распахивается.

На пороге – Шахин.

Он выглядит иначе.

Запылённый. Чёрная рубашка расстёгнута на груди, рукава закатаны небрежно, на брюках – следы дорожной грязи. На лице – тёмная щетина, делающая его черты ещё резче. Под глазами залегли глубокие тени.

Он выглядит уставшим. Смертельно уставшим. Но от него исходит такая волна силы и опасности, что мне хочется исчезнуть.

Шахин шагает в комнату. Его взгляд мгновенно находит меня в полумраке угла. Тяжёлый, нечитаемый взгляд.

Я замираю, не смея вдохнуть. Вспоминаю наказ Хюмейры. Опускаю глаза.

– Александра.

Моё имя звучит хрипло.

Я жду обвинений. Жду, что он скажет: «Ты пыталась сбежать». Жду гнева за ту сцену на трассе. Жду, что он подойдёт и схватит меня.

Но он не сдвигается с места.

– Встань, – говорит он.

Я медленно поднимаюсь, держась за подлокотник кресла, чтобы унять дрожь в ногах. Поднимаю на него взгляд.

Шахин смотрит на меня ещё секунду – странно, изучающе, будто проверяя, здесь ли я на самом деле. В его глазах нет ярости. Там что-то другое. Мрачное удовлетворение?

Он молча делает шаг в сторону, освобождая дверной проём.

Я хмурюсь, не понимая. Чего он ждёт?

А потом в проёме возникает тень.

Кто-то стоит за его спиной в коридоре. Кто-то невысокий, ссутулившийся.

Фигура шагает на свет.

Мир качается. Пол уходит из-под ног, стены комнаты плывут, звуки исчезают. Остаётся только звон в ушах и этот силуэт.

Подросток. Худой, в мешковатой футболке. На лбу – белая нашлёпка пластыря. Под глазом цветёт жёлто-фиолетовый синяк. Он опирается на костыль, поджимая левую ногу.

Поднимает голову, и я вижу эти глаза. Большие, карие, испуганные глаза.

– Санька? – тихо, неуверенно произносит он.

Максим.

Глава 25

– Максим…

Я моргаю, надеясь, что наваждение не исчезнет. Боюсь, что это просто галлюцинация, порождённая моим воспалённым от страха мозгом. Но он не исчезает. Он стоит передо мной живой, настоящий, и неуверенно улыбается той самой мальчишеской улыбкой, которую я боялась больше никогда не увидеть.

– Санька, ты чего? – его голос тихий, хриплый. – Ты чего застыла, как неродная?

Ступор лопается, как стеклянный шар, разлетаясь на тысячи мелких, режущих осколков.

Я не помню, как срываюсь с места. Не чувствую боли в ногах, не помню о Шахине, стоящем у двери, не помню ни о чём. Только он.

Два шага – и я уже рядом. Хватаю его за плечи, потому что ноги вдруг отказываются держать. Утыкаюсь лицом в футболку.

– Ты здесь… – шепчу я, ощупывая его спину, плечи, руки.

Слёзы снова текут, но теперь это другие слёзы. Горячие, быстрые, смывающие ледяную корку, в которую я заковала себя за последние недели.

– Ну, тише, тише, – Максим гладит меня по голове, как маленькую. Его рука дрожит. – Ты меня сейчас задушишь, Сань. Осторожнее, рёбра ещё ноют.

Я тут же отстраняюсь, в ужасе глядя на него.

– Рёбра? Что они сделали? Где болит?

Я осматриваю его с лихорадочной тщательностью. Синяк на скуле. Разбитая губа, которая уже заживает. Если он даже сейчас выглядит так, то что же было тогда?

Ярость вспыхивает во мне мгновенно, заслоняя радость. Кто это сделал?

Я резко поворачиваю голову к двери. Шахин всё ещё там. Он не ушёл. Он стоит, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. На его лице нет ни торжества, ни насмешки. Он смотрит на нас странно – темно и пристально, будто изучает неведомый ему вид существ.

Максим перехватывает мой взгляд.

– Сань, ты не смотри так, – говорит он быстро, и в его голосе звучит… восхищение? – Если бы не он, я бы, наверное, никогда из этой больницы не выбрался. А может, снова бы в неё попал.

Я замираю. Медленно перевожу взгляд обратно на брата.

– Что?

– Я серьёзно, – Максим кивает на Шахина. – Те отморозки… они меня конкретно прессовали. Я думал, всё, конец. А потом появились его люди. Раскидали их, как котят. Меня – в частную клинику. Палата люкс, врачи вокруг бегают, лекарства самые дорогие.

Он улыбается, глядя на Шахина с искренней благодарностью.

– Брат сказал, что ты здесь гостишь. Что вы… ну, друзья. И что он не мог допустить, чтобы с братом его гостьи случилось что-то плохое. Представляешь, он сам перевёз меня на машине через границу!

«Друзья». «Гостья». Макс его уже братом называет?

«Перевёз через границу»… Ещё один нелегальный пассажир. Конечно, как же иначе! У Макса нет загранпаспорта. Даже если бы и был, он ведь несовершеннолетний.

Теперь мне всё ясно.

Я стреляю взглядом в Шахина.Он замирает лишь на долю секунды – почти незаметно, если не считать тонкой жилки, что дёрнулась у виска, – и тут же натягивает на лицо привычную маску спокойствия.

Потом смотрю на брата. Он верит. Искренне верит, что этот человек – наш спаситель. Что я живу здесь, в роскоши, по своей воле. Что всё это – акт невероятного милосердия и дружбы.

Он не знает про запертые двери. Не знает про угрозы. Не знает про то, как Шахин притащил меня сюда.

Крик застревает в горле.

«Нет! Это ложь! Он чудовище! Мы в плену, Максим! Нужно бежать!»

Но куда он побежит? Раненый? С переломанными рёбрами?

Я вижу, как он бледен. Как испарина выступает у него на лбу от напряжения. Сотрясение, сказала та женщина по телефону. Ему нужен покой. Любое волнение может быть опасным.

Если я сейчас расскажу правду… Если устрою истерику…

Я медленно поднимаю глаза на Шахина.

Наши взгляды встречаются.

В его чёрных глазах я читаю всё без слов.

«Ты не посмеешь», – говорят они.

Это ловушка. Идеальная, бархатная ловушка.

Я сглатываю ком в горле. Вкус желчи и поражения. Но глядя на Максима, на его светящееся надеждой лицо, я понимаю – у меня нет выбора.

Выдавливаю из себя улыбку. Кривую, дрожащую, фальшивую, но Максим, кажется, не