Пленница Мардина. Турецкий ястреб - Вера Рудецкая

– Да… – мой голос хрипит, и я откашливаюсь. – Да, Максим. Шахин… он очень помог.

Максим выдыхает с облегчением.

– Вот и отлично. А то я звонил, звонил… Думал, ты пропала. А ты тут, оказывается, в сказке живёшь. Дворец прям, а не дом. Я знаю, ты такие очень любишь. Помешанная на истории Санька.

Максим смеётся.

– В сказке, – эхом повторяю я, не отрывая взгляда от Шахина. – Именно так.

Шахин едва заметно кивает. Уголок его губ дёргается – не в улыбке, нет. Скорее в удовлетворении. Он получил то, что хотел. Мою покорность.

Он отклеивается от косяка.

– Максиму нужно отдохнуть, – его голос звучит ровно, по-хозяйски спокойно. – Дорога была долгой. Я распорядился подготовить для него комнату наверху.

– Там, где Мелек? – спрашиваю я в надежде узнать что-то о ней.

– Не совсем.

Шахин делает жест, и у входа тут же возникают двое охранников. Они подхватывают Максима под руки – бережно, осторожно.

– Пойдём, братишка, – говорит один из них на ломаном русском. – Тебе лежать надо.

Максим смотрит на меня.

– Ты придёшь?

– Конечно, – я сжимаю его ладонь. – Я сейчас. Только… поговорю с Шахином. Поблагодарю его как следует.

Максим подмигивает мне.

– Ага. Поблагодари. Он мировой мужик, Сань. Держись за него.

Если бы ты знал, братик… Если бы ты только знал.

Охранники уводят Максима. Я слышу стук трости по каменным плитам, удаляющийся, затихающий.

Остаюсь посреди комнаты. Ноги дрожат, но я заставляю себя выпрямиться.

Смотрю на Шахина.

Такой смеси чувств я не испытывала никогда: ненависть, благодарность, злость – и предательское тепло, о котором ему лучше не знать. Я ненавижу себя за это, но понимаю: если бы не он, неизвестно, что стало бы с Максимом. Даже если бы я сумела сбежать и добраться домой… смогла бы я его защитить?

Но теперь мы снова одни. Больше нет свидетелей.

И маски можно снять.

Глава 26

Шахин не двигается. Он всё так же стоит у входа, но теперь, когда зрителей нет, маска спокойного хозяина стекает с него, как воск. Усталость проступает резче, обнажая хищника, загнанного собственной охотой. Тени под глазами – как чернильные пятна на смуглой коже, а плечи под рубашкой, пропитанной дорожной пылью, едва заметно опускаются.

Он выглядит измотанным. И от этого – ещё более опасным. Как зверь, который не спал двое суток и держится на чистом адреналине и ярости.

Я делаю шаг к нему. В груди чувство – острое, горячее, сбивающее с толку. Адская смесь неверия и… облегчения, от которого подкашиваются ноги.

– Зачем? – мой голос дрожит, срывается на хрип. Я заставляю себя смотреть ему прямо в глаза, в эту бездонную черноту.

Шахин медленно моргает, словно выходя из транса. Его взгляд фокусируется на мне, тяжёлый, физически ощутимый.

– Что «зачем», Александра?

– Зачем ты привёз его сюда? – Я делаю ещё шаг, сокращая дистанцию, вторгаясь в его личное пространство. Раньше я бы не посмела. – Ты мог… просто сказать мне, что с ним всё будет в порядке, а ещё лучше – отпустить к нему. – Я сглатываю вязкую, горькую слюну. Горло саднит. – Но ты привёз его в свой дом. В эту… в эту клетку. Зачем?

Шахин усмехается – коротко, без веселья. Уголок рта дёргается вверх, обнажая что-то жестокое. Он отлепляется от косяка, и я невольно напрягаюсь, ожидая выпада. Но он проходит мимо меня вглубь комнаты, к столику с графином.

Я слышу, как звенит стекло о стекло. Он наливает воду, выпивает залпом. Я смотрю на его профиль, на резкую линию челюсти, заросшую щетиной, вижу, как судорожно дёргается его кадык. Он пьёт жадно, как животное после долгого бега.

– У него там нет будущего, – отрезает он, с глухим стуком опуская стакан на стол. – Я не собираюсь сидеть сложа руки и ждать, пока его добьют. У твоего брата талант находить проблемы, Александра. Впрочем, это у вас семейное. А у меня нет желания каждый раз переворачивать континент, чтобы вытаскивать его из очередной ямы. Теперь он будет под моим присмотром.

– Нет будущего… – я качаю головой, чувствуя, как внутри закипает протест. Меня трясёт, но я держу спину прямой. – Ты не Господь Бог, Шахин, чтобы решать, у кого есть будущее. Если бы не ты, я бы сама его забрала. Я бы справилась. Я умею заботиться о тех, кого люблю.

Шахин медленно поворачивается. В его глазах вспыхивает тот самый тёмный, тяжёлый огонь – огонь человека, привыкшего брать то, что он хочет.

– Тебе больше не нужно ни о ком заботиться, – его голос звучит пугающе ровно. – Теперь у вас есть я. А ты прекращай сопротивляться неизбежному. От твоих попыток убежать у меня уже мигрень. Ты меня поняла?

Я смотрю на него, и слова застревают в горле.

Мой взгляд скользит по его фигуре. Идеальная ткань рубашки испорчена грязью. На дорогих ботинках – комья земли. Они что шли пешком через горы?

– Ты поехал за Максом… Сам перевёз через границу. Точно так же, как когда-то меня. – Шахин молчит. Желваки на его скулах напрягаются, выдавая раздражение. Он ненавидит оправдываться. – Ты бросил свои тёмные делишки… и отправился за моим братом. Зачем? Какая тебе разница, сгниём мы или нет?

Он смотрит долго, пронзительно. Так смотрят хищники перед прыжком.

– Я привык контролировать свои инвестиции, – холодно бросает он, делая медленный шаг ко мне. – Твой брат – гарантия твоего смирения. Он – мой залог.

– Мечтатель, – шепчу я.

Он резко сокращает расстояние. Я не отступаю ни на сантиметр. Я стою и смотрю в лицо своему чудовищу.

Мы так близко, что я чувствую жар, исходящий от его разгорячённого тела. Меня накрывает его запахом – густым, терпким ароматом оружейной стали, дорогого табака и ночи.

И запахом безопасности.

Я схожу с ума. Откуда это? Рядом с похитителем. Рядом с тем, кто сломал мою жизнь.

– Не испытывай моё терпение, Александра, – его голос понижается до вибрирующего шёпота, от которого волоски на руках встают дыбом. Он нависает надо мной, заслоняя собой свет, подавляя своей мощью. – Я сделал это, чтобы ты прекратила свои жалкие попытки сбежать. Ты нужна мне живой. И покорной.

Его горячее дыхание обжигает кожу.

– Я и покорная? – горько усмехаюсь я, глядя ему прямо в глаза. – Ты бредишь.

– Кто бы сомневался…

Его взгляд скользит по моему лицу – тяжёлый, собственнический – и замирает на губах. Воздух между нами становится вязким.

– …Но ты принадлежишь мне. А значит, будешь слушать то, что я говорю.

– Попробуй заставь.

Дальше – безмолвная дуэль.

Гордость вопит внутри, требуя ударить, расцарапать эту самоуверенную маску, стереть выражение превосходства.