Пленница Мардина. Турецкий ястреб - Вера Рудецкая

Шахин не отводит взгляда. Он не пытается оправдываться, не изображает удивление. Его лицо остаётся спокойным, пугающе спокойным.

Он медленно опускает стакан на стол.

– Тётя Хюмейра слишком много говорит.

– Значит, это правда? – дыхание перехватывает. – Зачем ты привёз его сюда?

– Потому что ты просила, – отрезает он жёстко.

– Я не просила.

– Твои глаза просили. – Он обходит стол, приближаясь. Его тень накрывает меня с головой. – Хюмейра преувеличивает опасность. Но она права в одном, Александра. Мой мир – это война. Здесь нет безопасных мест. И да, у меня есть враги. Кровные враги, которые ждут любой моей слабости.

– Вот и сидел бы один в своей берлоге! – я бью его кулаком в грудь. Слабый удар, но в нём вся моя боль. – Один!

Шахин перехватывает мою руку. Пальцы смыкаются на запястье – не больно, но властно.

– Со мной тебе ничего не грозит, – его голос опускается до шёпота.

– Твоё покровительство?! – смех вырывается истерический, дикий. – Ты мне не нужен!

Он дёргает меня на себя. Я врезаюсь в его грудь, чувствую жар кожи сквозь тонкую ткань рубашки, биение сердца.

Моё теперь колотится ещё быстрее, чем от страха.

– А вот то, что ты пришла в мою комнату… – его дыхание обжигает губы. – Вот где настоящая опасность.

Я выдыхаю. Позорно громко. Хочу отступить, но ноги не слушаются. Что-то внутри меня ломается, предаёт. Я сжимаю ладони в кулаки, борясь с безумным желанием схватить его за плечи, притянуть ближе.

– Уйди, – шепчу едва слышно.

Его зрачки расширяются, поглощая радужку. В чёрной глубине плещется что-то хищное, голодное.

– Это ты пришла прямиком в мои сети.

Рука Шахина скользит к моему затылку. Пальцы зарываются в волосы, наматывают их на кулак, заставляя запрокинуть голову. Секунда – и его губы накрывают мои. Жёстко. Требовательно. Как будто он боролся с этим слишком долго.

Глава 29

Его поцелуй — это захват территории. Как клеймо — больно и навсегда.

Я должна оттолкнуть его. Ударить. Расцарапать ногтями щёку. Сделать хоть что-то, чтобы остановить это безумие, пока оно не поглотило меня целиком. Ладони упираются в его твёрдые плечи. Но это всё равно что пытаться сдвинуть скалу. Шахин даже не покачнется. Он вжимает меня в край стола так, что становится больно в местах соприкосновения с деревом. Воздух между нами исчезает полностью.

На губах Шахина — горький виски. Он смешивается с пылью дорог, с потом и терпким ароматом мужчины. Этот запах заползает внутрь меня, поражает каждую клеточку и остаётся там навсегда. Он дурманит и делает мысли вязкими.

Я задыхаюсь и не понимаю от чего больше. От злости. От собственного бессилия. От того, как близко его тело.

— Пусти! — пытаюсь выкрикнуть, но звук тонет у него во рту. Он глотает мои слова вместе с воздухом.

Его требовательные руки скользят у меня по спине, сжимают талию, притягивают ещё ближе, хотя ближе уже некуда. Он берёт, не спрашивая. Он явно считает это по праву своим.

Ярость вспыхивает белым, слепящим пламенем.

Ах так? Хочешь войну?

Получай.

Я вгрызаюсь зубами в его нижнюю губу. Сильно впиваюсь. До металлического привкуса крови на языке.

Шахин рычит прямо мне в рот, но не отрывается. Даже хватку не ослабляет.

Вместо этого его пальцы, наоборот, впиваются сильнее. Боль его только раззадоривает. Он целует жёстче, глубже, смешивая свою кровь с моим дыханием. Поцелуй превращается в бой без правил. Губы, зубы, язык — всё становится оружием. И никто не собирается сдаваться.

И именно тогда происходит самое страшное.

Тело предаёт меня.

Колени подкашиваются. Внизу живота вспыхивает жар. Сердце колотится так, будто хочет вырваться и броситься Шахину навстречу. Я всё ещё упираюсь ладонями в его плечи, всё ещё пытаюсь сопротивляться… но пальцы уже сами сжимают ткань его рубашки и тянут на себя.

Он это чувствует.

И улыбается мне в губы о.

Дрожь зарождается где-то внизу живота и расходится горячими волнами по венам. Адреналин, страх, ненависть и животный магнетизм этого мужчины смешиваются в гремучий коктейль. Я столько недель жила в напряжении, что теперь, под напором первобытной силы, все мои принципы дают трещину.

Я перестаю бороться. На один, всего на один проклятый миг я отвечаю. Отвечаю с той же отчаянной яростью, с тем же голодом, который сжигает и его.

Мир сужается до стука наших сердец и смешанного дыхания.

И именно в этот момент он останавливается.

Шахин резко рывком отрывается от меня. Он отшатывается, тяжело дыша, его грудь вздымается. В чёрных, расширенных зрачках я вижу своё отражение — растрёпанная, с пылающими губами и шальным взглядом.

И вижу тёмное, пугающее торжество. Он почувствовал. Он понял, что я ответила.

Глубокий вдох. Я предала себя. Показала чудовищу свою слабость.

Стыд и паника накрывают с головой. Я уже не соображаю, что делаю. Рука взлетает сама, и звонкий хлопок разрывает тишину.

Ладонь горит. Голова Шахина дёрнулась, на скуле проступает красное пятно.

Я замираю в ужасе. Ударила Шахина Асланбея. Подписала себе приговор.

Жду взрыва. Жду, что сейчас он меня уничтожит.

Но он находит мой взгляд. В его глазах нет гнева. Нет ярости. Там плещется что-то тёмное, тягучее, отчего подкашиваются колени.

Он проводит языком по укушенной губе, слизывая кровь.

А потом берёт мою руку — ту, что только что его ударила. Дёргаюсь, пытаясь вырваться, но ничего не выходит.

— Пусти... — голос срывается.

Он молчит. Медленно подносит мою руку к лицу. Не отрывая взгляда, касается губами центра ладони.

Губы горячие, влажные. Шахин целует медленно, с нажимом, вдыхая запах кожи. У меня перехватывает дыхание, а сердце останавливается.

— Ты можешь ударить меня, Александра, — голос низкий, вибрирующий, от него мурашки по спине. — Потому что эта рука теперь моя. Как и её хозяйка.

Вырываю руку со всей силы. На этот раз он позволяет. Отступаю, прижимая пылающую ладонь к груди, словно защищая сердце.

— Ты безумец, — выдыхаю. — Больной! Маньяк! Зачем это делаешь? Зачем путаешь меня? Привёз брата, играешь в благородство, а потом... потом...

Шахин отходит к столу. Движения у него немного рваные, он всё ещё пытается восстановить дыхание. Берёт стакан, льёт туда янтарную жидкость, выпивает залпом. Стучит стеклом о дерево столешницы.

— Я не играю, — говорит он, не оборачиваясь. — Я устал от игр, Александра. Устал от того, что ты шарахаешься от меня, как от прокажённого.

— А кем мне тебя считать?

Он резко поворачивается. Его лицо в полумраке кажется высеченным из камня, тени под глазами делают его похожим на падшего ангела.

— Тем, кто понимает тебя лучше, чем ты сама, — бросает он.

— Ты ничего обо мне не знаешь!

— Разве? — Он делает шаг