Пленница Мардина. Турецкий ястреб - Вера Рудецкая

ко мне, но останавливается, сохраняя дистанцию. — Я вижу, как ты смотришь на мир. Как волчонок, загнанный в угол. Ты скалишь зубы, кусаешься, готова перегрызть глотку любому, кто тронет твоего брата.

— Потому что он — всё, что у меня есть!

— Я знаю, — его голос вдруг становится тише, глуше. В нём проскальзывает та самая нота, которую я слышала, когда он говорил с Мелек. Усталость. Бесконечная, вековая усталость. — Я знаю, каково это, Александра. Остаться одному посреди руин. Когда на твоих плечах — ответственность за семью, а вокруг — только враги, ждущие твоей ошибки.

Я замираю. Он говорит о себе. И в то же время — обо мне.

— Мы с тобой похожи, — продолжает он, глядя мне прямо в душу. — Два одиноких волка, огрызающихся на этот проклятый мир. Я уважаю это в тебе. Именно поэтому я привёз Максима. Семья должна быть вместе. Я знаю цену потери.

Его слова пробивают брешь в моей обороне, просачиваются внутрь, туда, где живёт моя собственная боль.

Я мотаю головой, пытаясь отогнать это наваждение. Нельзя. Нельзя его слушать. Нельзя ему верить. Это ловушка. Самая хитрая из всех его ловушек — понимание.

— Не смей, — шепчу я. — Не смей сравнивать нас. Ты лишил меня выбора. Ты украл мою жизнь.

— Я дал тебе другую, — отрезает он. В его голос возвращается сталь. Момент слабости прошёл, передо мной снова Шахин Асланбей. — И пора тебе это принять.

— Зачем? — слова вырываются сами, и в них звучит боль, которую я не могу скрыть. — Зачем тебе всё это? Ты же просто играешь. Наиграешься — и выбросишь, как надоевшую куклу. Ведь так?

Почему мне так больно от этой мысли? Почему сердце сжимается, словно кто-то вонзил в него нож? Я не понимаю себя. Не понимаю, что со мной происходит.

Шахин смотрит на меня долго, тяжело. В его глазах мелькает что-то странное — удивление? Боль? Или что-то ещё более опасное?

— Ты... — он делает шаг ближе, не отрывая взгляда.

Я замираю. Сама не знаю, почему я жду его ответа.

Глава 30

– Хватит бегать, Александра. Хватит истерик, – его голос звучит пугающе ровно. – Эта война окончена. Ты проиграла. Или… выиграла. Зависит от того, как ты на это посмотришь.

Я сжимаю кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах. Ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы красных отметин.

– О чём ты?

– О выборе. – Он выпрямляется, отталкиваясь от массивного дубового стола, и его тень на стене растёт, накрывая мою с головой. В полумраке его силуэт кажется ещё более грозным – широкие плечи, прямая спина, руки, способные и ласкать, и ломать с одинаковой лёгкостью. – У тебя его не было, когда я привёз тебя сюда. Но теперь я даю его тебе.

Я усмехаюсь. Горько, зло. Смех царапает горло, оставляя привкус желчи.

– Какой выбор? Золотая клетка или мешок с камнями на дне ближайшего моря?

Шахин делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю, пока спина не упирается в книжные полки. Старые переплёты давят между лопаток, напоминая о том, что отступать больше некуда.

– Статус, – чеканит он. – Ты можешь остаться пленницей. Запирать дверь на три оборота, вздрагивать от каждого шороха, ждать, когда принесут еду как подачку. Считать дни по царапинам на подоконнике. Жить в страхе и ненависти. – Он делает паузу, позволяя словам повиснуть в густом воздухе, пропитанном напряжением. Я слышу, как бешено колотится моё сердце – так громко, что, кажется, он тоже должен слышать. – Или… ты можешь стать хозяйкой этого дома.

У меня перехватывает дыхание. Комната словно сжимается, стены подступают ближе.

– Что?

– Владеть этим домом так же, как и я, – продолжает он, и его голос меняется, становится искушающе бархатным, обволакивая сознание. Он подходит ещё ближе, и я чувствую тепло его тела, запах его одеколона. – Ходить с высоко поднятой головой. Раздавать приказы слугам. Носить шелка и бриллианты. Быть под моей защитой, а не под охраной. Никто – слышишь? – никто в этом городе, включая мою досточтимую тётку с её острым языком, не посмеет и косо взглянуть на тебя. Ты будешь королевой в Таш-Конаке.

Королевой. Рядом с королём-чудовищем. Это звучит как бред. Как извращённая сказка, где принцесса выходит замуж за дракона, удерживающего её в башне. Но в глубине его чёрных глаз – тех самых, что могут быть и нежными, и безжалостными – я вижу, что он не шутит. В них пляшут отблески свечей, превращая радужку в расплавленную смолу.

– И что для этого надо? – спрашиваю я осипшим голосом, хотя уже знаю ответ. Чувствую его, как чувствуют приближение грозы.

– Отбросить гордыню, – жёстко отвечает он, и его пальцы касаются моего подбородка, заставляя поднять голову и встретиться с ним взглядом, – и стать моей женой.

Он замолкает. В кабинете стоит звенящая тишина. Только старинные часы в углу отсчитывают секунды моей жизни. Тик-так. Тик-так. Каждый удар маятника – как удар судьбы.

Так вот чего он хочет. Не просто обладать – владеть по закону, перед Богом и людьми.

– Но ты говорил… – начинаю я, вспоминая его слова в самом начале. Слова о том, что я буду рядом с ним, пока не надоем.

– Это в прошлом, – обрывает он резко и что-то мелькает в его глазах – тень сомнения? Сожаления?

– Так что изменилось?

Его челюсть напрягается, мускул дёргается под смуглой кожей.

– Не жди от меня больше, чем я собираюсь сказать.

– А если я откажусь?

Шахин не улыбается. Его лицо непроницаемо, как стены древнего Мардина.

– Тогда ты вернёшься в свою комнату. Дверь будет заперта, как и прежде. Я поставлю решётки на окна. И ты всё равно останешься здесь, в этом доме. Но в статусе пленницы. Навсегда, Александра. До конца твоих дней.

Я смотрю на него, и во мне поднимается отчаянная смелость – та, что приходит, когда терять уже нечего.

– Почему ты хочешь жениться на мне, Шахин? – мой голос дрожит, но я заставляю себя продолжить. – Ты любишь меня?

Его лицо меняется. Мгновение – и маска падает. В его глазах вспыхивает что-то дикое, первобытное, похожее на панику загнанного в угол зверя. Он отшатывается, словно я ударила его, и его рука судорожно сжимается на спинке кресла – костяшки белеют от напряжения.

– Любовь… – он выплёвывает это слово как яд. Но в его голосе слышится не презрение, а страх. – Любовь – это слабость, которую я не могу себе позволить.

– Значит, не любишь? – говорю я мягко. – Тогда к чему всё