Пленница Мардина. Турецкий ястреб - Вера Рудецкая

Я опускаю голову, не в силах больше выносить напор его чёрных глаз. Смотрю на его руки, опущенные вдоль тела. Сильные пальцы, способные убить – и спасти.

– И всё же… спасибо.

Слово царапает горло, будто глотаю битое стекло. Признание даётся мне почти физической болью.

Шахин замирает. Тишина становится звенящей.

– Что ты сказала? – его голос звучит опасно тихо.

Я вскидываю подбородок. Мне нужно, чтобы он видел: я не сломлена, но я плачу по счетам.

– Спасибо, – повторяю я, твёрдо глядя в его потемневшие глаза. – За то, что он жив. За то, что ты не бросил его там. За то, что привёз его ко мне.

Во взгляде Шахина что-то меняется. Он смотрит на меня с пугающей жадностью, словно человек, умирающий от жажды, которому, наконец, дали воды.

Он медленно поднимает руку.

Я инстинктивно напрягаюсь, всё тело готово к защите. Я жду захвата, жёсткости.

Но он лишь касается кончиками пальцев моей щеки.

Это прикосновение как ожог. Оно едва ощутимое, почти невыносимо нежное для такого человека, как он. От подушечек его пальцев по коже бежит высоковольтный разряд, прошивая позвоночник и ударяя в низ живота.

Его пальцы шершавые, мозолистые, обжигающе горячие. Он проводит большим пальцем по моей скуле, стирая след засохшей слезы.

Глаза Шахина лихорадочно блестят, в них читается голод, который он сдерживает из последних сил.

Мы стоим так бесконечно долго. Я не дышу, пойманная в капкан его взгляда и тепла его руки на моем лице. Я должна отшатнуться, ударить, убежать. Но я не могу даже пошевелиться.

– Скажи мне, – хрипло выдавливаю я, не разрывая зрительного контакта. – Какая цена у твоей доброты?

Глава 27

Его пальцы, замершие на моей скуле, вздрагивают, но он не убирает руку. Напротив, его ладонь становится тяжелее, словно он хочет удержать моё лицо в фокусе, не дать мне отвести взгляд.

Вопрос о цене, кажется, задевает его. Я вижу, как в глубине его чёрных глаз вспыхивает глухое раздражение, смешанное с чем-то похожим на разочарование.

– Ты всё ещё мыслишь, как пленница, – произносит он низким, вибрирующим голосом. Его большой палец медленно проводит по моей нижней губе, и это движение – собственническое, но пугающе нежное – лишает меня остатков воли. – Думаешь, я выставлю счёт за жизнь мальчишки?

Шахин делает шаг ближе, окончательно стирая границы между нами. Теперь я чувствую жар его тела всем своим существом.

– Я не лавочник на базаре, Александра. Не торгую жизнями тех, кто находится под моей крышей.

– Тогда что? – мой голос дрожит, срываясь на шёпот. – Ты ничего не делаешь просто так. Я знаю тебя.

– Ты не знаешь меня, – резко обрывает он, и его глаза сужаются. – Ты знаешь того, кого придумала в своём страхе.

Он убирает руку с моего лица, и кожа мгновенно остывает, словно меня лишили источника тепла. Шахин отступает на шаг, возводя между нами невидимую стену.

Я моргаю, выныривая из дурмана его близости.

– Цена – это не золото и не твоё тело на одну ночь. Это слишком дёшево. – Он усмехается, но улыбка выходит горькой. – Цена – это твоя верность. Перестань видеть во мне врага, который хочет тебя уничтожить. Перестань искать подвох в каждом моём шаге. Просто прими то, что я даю.

Он замолкает, глядя на меня тяжёлым, требовательным взглядом, ожидая, пойму ли я. Но потом, словно устыдившись этой вспышки откровенности, резко отворачивается к окну.

– Но ты сам привёз меня…

– Иди к нему, – перебивает он сухо, не глядя на меня. – Ему нужно увидеть, что ты в порядке.

– Ты… разрешаешь?

Он не поворачивается. Я вижу только его напряжённую спину.

– Дверь открыта. Ты больше не заперта в этой комнате. Но запомни, Александра… – Его тон резко меняется, возвращается сталь и привычная угроза. Он поворачивает голову, и я вижу его профиль – жёсткий, неумолимый. – …За ворота – ни ногой. Иначе я отправлю его обратно в ту канаву, из которой достал. И на этот раз я буду смотреть, как он тонет.

Я знаю, что он врёт. Просто знаю. Он слишком много вложил, чтобы выбросить это теперь. Но я киваю.

– Я поняла.

Я разворачиваюсь на ватных ногах и иду к двери. У самого порога останавливаюсь.

– Что с Мелек?

Оглядываюсь. Шахин стоит, опустив руки, и смотрит мне вслед. В полумраке он кажется одинокой чёрной скалой, о которую разбиваются любые волны.

– Она у себя, – говорит он, – Тебе не нужно о ней думать.

Я выхожу в коридор.

Сердце колотится в рёбра, отдаваясь болью. Я иду к брату, и впервые за этот бесконечный месяц не чувствую себя загнанной в угол крысой. Правила игры изменились.

Я останавливаюсь перед дверью в комнату Максима. Рука зависает над ручкой. Я получила то, что хотела, но цена за это может оказаться непомерной.

Сзади слышатся тяжёлые шаги. Шахин не остался в холле. Он идёт за мной.

Я чувствую его приближение спиной, кожей. Он останавливается прямо позади меня, так близко, что я снова чувствую этот запах – запах моей погибели и моего спасения.

Он кладёт свою горячую ладонь поверх моей руки на дверной ручке и давит, открывая дверь.

– Иди. Наслаждайся моим подарком.

Комната, которую выделили Максиму, находится наверху, в противоположной стороне от комнаты Мелек. Я нахожу её быстро – у двери дежурит охрана. Двое мужчин в чёрном, но, завидев меня, они молча расступаются. Никто не преграждает путь. Никто не требует вернуться.

Я толкаю дверь и вхожу.

Здесь пахнет лавандой и дорогими лекарствами. Просторная комната с низкими сводами, застеленная коврами, в которых утопают ноги. Окна выходят на холм, под ними – кусты – я слышу шелест листвы и стрекот цикад.

Максим лежит на широкой кровати, утопая в горе подушек. В руках – новенький телефон. Рядом, на тумбочке из тёмного ореха, выстроилась батарея пузырьков, блистеров, стакан с водой и зарядное устройство.

Он не спит.

– Ты пришла, – он поворачивает голову, и его губы трогает слабая, полусонная улыбка.

Я подтаскиваю тяжёлое кресло к самой кровати и сажусь. Беру его руку – тёплую, живую – в свои ладони.

– Как ты? Больно?

– Терпимо, – он морщится, пытаясь устроиться удобнее. – Вкололи что-то мощное. Голова плывёт, как будто я на карусели, но боли почти нет. Скоро всё заживёт.

Я глажу его пальцы, сбитые, с заусенцами. Мой младший брат. Моя единственная семья. Я так боялась, что потеряла его.

– Тут круто, Сань, – бормочет он, обводя взглядом комнату. – Реально дворец. Я таких комнат раньше видел.

– Да, – киваю я, чувствуя, как внутри всё сжимается в