Пленница Мардина. Турецкий ястреб - Вера Рудецкая

Он молчит долго. Так долго, что я невольно запоминаю монотонную песню цикад за окном. Потом отворачивается и смотрит вдаль – на долину.

– У тебя есть время на раздумья, Александра. Две недели. – Его голос снова ровный, деловой, но я слышу в нём едва заметную трещину. – Больше ждать я не хочу. Но отныне ты приходишь к столу каждый раз, когда там буду я. И садишься по правую руку. На место хозяйки.

Я киваю, хотя он не видит. Несколько секунд собираюсь с духом.

– Я приду. Обязательно приду. – Делаю паузу, набираясь смелости. – Но с одним условием. Мелек тоже должна каждый раз сидеть за столом со всеми.

Он резко оборачивается. В его глазах – предупреждение.

– Это невозможно, – отрезает Шахин, и в его голосе звучит сталь.

– Почему?

– Ты задаёшь слишком много вопросов и лезешь на запретную территорию.

Я делаю шаг к нему – первый шаг навстречу за весь этот разговор.

– Но как ты собрался на мне жениться, если даже не хочешь посвятить в секреты семьи?

Шахин долгое время молчит. Его лицо мрачнеет, между бровей пролегает глубокая морщина – след от тяжёлых мыслей. Я вижу, как он борется с собой, взвешивает риски. Наконец, его плечи опускаются – едва заметно, но я уже успела изучить язык его тела.

– Ладно, – говорит он устало. – Всё равно ты узнаешь рано или поздно. От слуг, от тётки, от кого-нибудь… Лучше услышать от меня.

Он подходит к двери, запирает её на ключ. Потом наливает себе коньяк из хрустального графина, залпом выпивает и наливает снова.

– Расскажу, – кивает он.

Глава 31

Шахин смотрит на меня, и в его глазах больше нет того торжествующего блеска, с которым он встретил меня этим утром. Там – непроглядная темнота. Тень, которая всегда стоит за его плечом, сейчас накрывает нас обоих.

– Ты просишь ключи от комнаты, где лежат кости, Александра, – произносит он низко. Его голос лишён эмоций, сухой и шершавый, как камни Мардина. – Ты уверена, что хочешь туда войти?

– Я уже там, – отвечаю я твёрдо, хотя внутри всё сжимается от дурного предчувствия. – Я живу среди этих костей. И хочу знать их имена.

Шахин делает глоток – медленно, словно пытаясь смыть горечь, которая, кажется, пропитала его насквозь.

– Много лет назад, – начинает он, не глядя на меня. Взгляд устремлён вдаль, на выжженную солнцем долину. – Мой отец, Ахмет Асланбей, возвращался домой. На горной дороге его машину расстреляли. Это не было случайностью.

Я замираю. Прикрываю рот ладонью в немом крике.

– Мы воюем с этим кланом десятилетиями, – продолжает он буднично, отчего становится ещё страшнее. – Кровь за кровь. Но в тот день они нарушили все правила. Они убили Главу. Я был тогда ещё молод. Должен был оплакивать отца, но вместо этого мне пришлось взять в руки оружие и встать во главе стола.

Он замолкает. Желваки на его скулах ходят ходуном.

– А мама? – тихо спрашиваю я.

Шахин кривит губы в горькой усмешке.

– Пули её не коснулись. Её убила тоска. – Он поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу ледяной холод. – Она любила отца так сильно, что не смогла дышать без него. Она угасла за год. Просто легла и отказалась жить. Оставила нас с Мелек и Кааном сиротами, потому что её сердце было слишком слабым.

Вот оно. Корень его жестокости. Он презирает слабость, потому что она отняла у него мать. Для него любовь – это яд.

– При чём тут Мелек? – напоминаю я, чувствуя, как холодеют руки.

Лицо Шахина каменеет. Он снова становится тем безжалостным хозяином, которого я боялась.

– Мелек – наша старшая сестра. И глупая. – Он выплёвывает эти слова. – Она влюбилась. В человека, чья фамилия проклята в этом доме. В сына того, кто отдал приказ убить нашего отца.

У меня перехватывает дыхание. Ромео и Джульетта на просторах Мардина.

– Она не знала всех деталей вражды, – жёстко продолжает он. – Женщин в нашем доме берегут от войны. Но она выбрала предательство. Они хотели сбежать. В ту самую ночь, когда всё случилось. Но их поймали.

Шахин сжимает кулак на столешнице.

– Её любимого убили на её глазах. Люди моего отца. Потому что связь с дочерью Асланбеев – это оскорбление, которое смывается только кровью. Многие в клане, и Хюмейра в том числе, считают, что именно безумная любовь Мелек спровоцировала то нападение на отца.

– Но она не виновата… – шепчу я. – Она просто любила.

– В Мардине нет места любви. А любовь к врагу – это преступление, Александра, – отрезает он. – Когда я стал главой, старейшины требовали справедливости. По нашим законам, по законам чести, пятно позора нужно было смыть.

Я смотрю на него с ужасом. Я понимаю, о чём он говорит.

– Они хотели её смерти?

– Да. И теперь хотят. Я должен был убить её своими руками. – Он замолкает, глядя на те самые руки. Сильные, красивые руки, которые, я знаю, могут быть такими нежными. – Но я не смог, – выдыхает он. В этом признании – вся его боль. – Я пошёл против всех. Против традиций, против тёти, против памяти отца. Я сохранил жизнь единственной сестре.

Я чувствую, как к горлу подступает ком. Он спас её. Мой мучитель спас свою сестру от смерти, когда ему все наступали на горло.

– Но у всего есть цена, – голос Шахина становится твёрдым. – Клан требовал возмездия. Я дал им компромисс. Мелек жива, но для мира она умерла. Она стала тенью. Она не покидает этот дом, не садится за общий стол, не носит золота, красивой одежды. Она – призрак. Это её искупление. И моё наказание. – Он поднимает на меня взгляд. Чёрный, тяжёлый, требующий понимания. – За этими стенами её ждёт смерть. Только так я могу её защитить.

Я сижу, оглушённая. Картинка складывается. Его жестокость, изоляция Мелек, ненависть Хюмейры. Он взвалил на себя этот груз – быть монстром, чтобы его сестра могла дышать.

Но внутри меня всё бунтует.

– Это не жизнь, – говорю я тихо. – Шахин, это не жизнь. Это медленная казнь. Ты запер её в склепе и называешь это спасением?

– Она дышит. Она видит солнце. Это больше, чем она заслужила по законам этих земель.

– К чёрту ваши законы! – я не выдерживаю, голос срывается. – Это дикость! Средневековье! Ты говоришь, что спас её, но ты убиваешь её каждый день своим равнодушием. Ты запрещаешь ей быть человеком!

Шахин напрягается. Его глаза сужаются.

–