Пленница Мардина. Турецкий ястреб - Вера Рудецкая

Это библиотека. Но не просто комната с книгами.

Это настоящая сокровищница.

Глава 34

Высокие, под самый потолок, стеллажи из тёмного ореха забиты старыми книгами. Запах здесь густой, дурманящий – кожа, пыль, воск и едва уловимый аромат сандала. Для историка этот запах лучше любых дорогих духов.

Я прохожу вглубь, забыв про Шахина. Пальцы сами тянутся к корешкам.

– Невероятно… – шепчу я. – Это османская вязь? Восемнадцатый век?

– Семнадцатый, – поправляет Шахин. Он неслышно подходит сзади. Я чувствую тепло его тела, хотя он меня не касается. – Хроники Мардина времён поздних Сефевидов и начала окончательного утверждения Османов. Но есть вещи и постарше. – Он проходит к стеклянной витрине в центре комнаты и открывает её. – Взгляни.

Я подхожу, стараясь не выдать трепета. На бархатной подложке стоит деревянный ларец из потемневшего от времени дуба. Шахин открывает крышку – изнутри доносится слабый аромат лаванды. Внутри – свёрток льняной ткани, пропитанной воском. Он осторожно разворачивает защитные слои.

И вот она – книга. Страницы пожелтели, края обтрепались, но чернила всё ещё яркие – золото и лазурь.

– Это же… – я щурюсь, вчитываясь в затейливую арабскую вязь, перемешанную с персидскими мотивами. Мои знания языка и истории искусства включаются автоматически, вытесняя страх. – Это период Артукидов. Двенадцатый век? Нет, судя по орнаменту – начало тринадцатого.

Я поднимаю на него глаза. Впервые я смотрю на него не как на врага, а как на человека, который способен понять мою страсть.

– Откуда это у тебя? Это музейная ценность.

– Это наследие моей семьи, – спокойно отвечает он. – Мои предки жили здесь ещё тогда, когда Артукиды строили мост Малабади. Мы не отдаём свою историю в музеи, Александра. Мы живём в ней.

Он осторожно переворачивает страницу длинными чуткими пальцами.

– Прочти. Ты ведь можешь?

Я склоняюсь над текстом. Буквы пляшут, сплетаясь в узоры.

– «И да будет камень этот свидетелем клятвы… Кто предаст кровь свою ради золота, тот станет прахом под ногами идущих…» – я запинаюсь. – Это вакуфная грамота? Документ о передаче земель?

– Почти, – Шахин опирается руками о витрину, запирая меня в кольцо, но не касаясь. Его лицо оказывается пугающе близко. Я вижу тёмные крапинки в его радужке. – Это клятва верности. Когда Тимур Ленк пришёл сюда, сжигая всё на своём пути, правители Мардина заперлись в цитадели. Город был в осаде месяцами. Люди ели кожу со своих сапог, но не открыли ворота. – Он говорит тихо, но его голос рисует картины ярче любого кино. – Историки пишут, что Мардин выстоял благодаря неприступным стенам, – продолжает он. – Ты ведь так учила в университете?

– Да, – киваю я, заворожённая его рассказом. – География и военная наука. «Орлиное гнездо», которое невозможно взять штурмом. – Шахин усмехается. Усмешка выходит горькой. – Камни не сражаются, Саша. Сражаются люди. Знаешь, почему они выстояли? Не из-за стен. А потому что правитель того времени, Мелик Иса, отдал всю воду из цистерн женщинам и детям, а сам пил дождевую воду с камней. Эта рукопись – не о землях. Она о том, что власть – это не право казнить. Это обязанность умереть первым, если придётся.

Я смотрю на него, и у меня перехватывает дыхание. Передо мной сейчас не бандит, похитивший девушку. Передо мной потомок тех самых воинов. В его глазах горит тот же огонь, что и века назад. Он знает историю своего города не по учебникам. Он чувствует её в своей крови.

– Ты удивительная, – говорит он неожиданно.

Я вздрагиваю.

– Почему? Потому что немного знакома с историей твоего народа?

– Потому что видишь суть. – Он кладёт на место книгу и делает шаг ко мне, нарушая границы. Его рука поднимается и, помедлив секунду, убирает прядь волос с моего лица. Прикосновение обжигает. – Другие видят только золото. Ты смотришь на рукопись так, как они – на бриллианты.

– Я изучала историю искусств, – хрипло отвечаю я, пытаясь отступить, но упираюсь бедром в край стола. – Писала работы по юго-востоку Турции. Вот и вся причина.

– Почему именно этот край?

– Не знаю. – Пожимаю плечами.

– Я знаю. – Его взгляд держит меня, словно магнитом. – Это твоя судьба.

В библиотеке повисает тишина. Мы стоим слишком близко. Я слышу его дыхание, чувствую запах его одеколона. Он смешивается с запахом старых книг, и от этого коктейля у меня кружится голова.

В этот момент я понимаю страшную вещь. Мне интересно с ним. Мне до дрожи в коленях интересно слушать голос Шахина, когда он говорит об истории. Интересно разгадывать тайны этого проклятого дома. И это открытие сводит меня с ума.

Моё тело предательски замирает, ловя тепло его руки, которая всё ещё находится в опасной близости от моего лица.

– Читай ещё, – тихо приказывает он, не отводя взгляда. – Мне нравится, как звучит твой голос на языке моих предков.

И я читаю. Словно под гипнозом. До самой ночи.

Свечи почти догорели, и тени в углах комнаты сгустились, напоминая призраков тех самых воинов, о которых я только что читала.

Я поднимаю взгляд.

Шахин стоит неподвижно, опираясь бедром о массивный стол. Он смотрит на меня так, словно видит впервые. Во взгляде – задумчивость. Тяжёлая, тёмная, как воды Евфрата.

Он медленно протягивает руку и забирает у меня книгу. Его пальцы на мгновение касаются моих – и этот контакт больше не обжигает страхом. Он вызывает странную, тянущую дрожь.

– Достаточно, – произносит он тихо. – Истории о прошлом хороши, Александра. Но выживают те, кто готов к настоящему.

Он аккуратно закрывает книгу.

– Иди спать. Завтра будет долгий день.

Я хочу спросить, что он имеет в виду, но не решаюсь разрушить хрупкое перемирие. Киваю и выхожу, чувствуя его взгляд спиной до самого поворота коридора.

Утро начинается со стука в дверь.

На пороге – Эсра. Но в руках у неё нет подноса с завтраком или очередного шёлкового платья, в которое меня обычно рядили, как куклу. Она держит стопку одежды: плотные чёрные джинсы, простая футболка и… кожаная куртка.

– Шахин-бей велел вам одеться, – лепечет она, пугливо косясь на вещи. – И надеть удобную обувь.

– Куда мы едем? – спрашиваю я, чувствуя, как сердце пропускает удар.

Очередной переезд? Побег?

– Я не знаю, ханым. Он сказал только: «Туда, где не носят шелка». Машина ждёт у ворот через десять минут. Завтрак я вам с собой завернула.

Я беру джинсы. Ткань грубая, привычная. Это не наряд наложницы. Это одежда для действия.

Внутри просыпается тревога, а с