Пленница Мардина. Турецкий ястреб - Вера Рудецкая

Меня бросает в жар. Он говорит не о птице.

Я впервые задумываюсь: вернулась бы я сюда, если бы он меня отпустил?

Ответ звучит в голове всё громче, но я не готова его признать.

Максим зевает. Эмоции дня и сытный ужин берут своё. Он клюёт носом, пытаясь бороться со сном, но глаза закрываются сами собой. Шахин встаёт. Он вырастает над камином огромной тенью, но в этом нет угрозы. Он подходит к Максиму и кладёт тяжёлую ладонь ему на плечо.

– Подъём, парень. Давай-ка спать.

– Я не сплю… – бормочет Максим, но язык его заплетается.

– Вижу, – Шахин подхватывает его под локоть, заставляя подняться. – Максим качается, и Асланбей привычно подставляет ему плечо, поддерживая, как старший брат. – Опирайся. Доведу.

Мы идём по крытой террасе второго этажа. Дождь хлещет по навесу, брызги долетают до каменных плит под ногами. Шахин ведёт Максима, я иду следом со свечой в руке – ветер то и дело пытается её задуть. Мой брат – уже взрослый парень, почти одного роста с Шахином, но рядом с ним он кажется хрупким подростком. Шахин ступает уверенно, даже в темноте он знает каждый поворот этого дома.

Мы укладываем Максима. Он засыпает мгновенно, едва коснувшись подушки. Шахин поправляет одеяло – машинальный, скупой жест заботы, от которого у меня щиплет в глазах.

Шахин тихо прикрывает за собой дверь. Мы остаёмся на крытой террасе. Темнота здесь стала гуще. Свет моей свечи выхватывает лишь наши лица и часть каменной стены. Гроза утихла, остался только шум дождя по навесу над нами.

Я хочу уйти. Сказать «спасибо» и сбежать в свою комнату. Но ноги не слушаются. Шахин стоит слишком близко. Дождь срывается с края навеса тонкой завесой, отрезая нас от остального мира.

– Ты мог бы не возиться с ним, – говорю я тихо, глядя куда-то в район его воротника. – Спасибо.

– Он твой брат, Александра. Значит, под моей защитой.

– Мы твои пленники, – напоминаю я, но голос дрожит. – Ты сам это сказал.

– Пленники… – он делает шаг ко мне.

Я отступаю и упираюсь спиной в холодную стену. Дальше некуда – с другой стороны только дождь.

– Пленников держат в цепях, в подвалах. Разве ты в цепях?

– Но я не могу уйти.

– А если сможешь? Уйдёшь?

Я не отвечаю.

Он нависает надо мной. Его рука поднимается к моему лицу. Я дёргаюсь, но он лишь касается моего подбородка. Проводит большим пальцем по уголку моих губ. Медленно. С нажимом.

Внутри всё сжимается.

– Гранат, – говорит он хрипло. – Он оставил след.

Глава 37

Взгляд Шахина задерживается на пальце – том, что только что касался моих губ, – потом медленно поднимается к ним. В его глазах вспыхивает знакомый голод. Голод зверя после долгого поста.

Моё дыхание сбивается. Фонарик от телефона дрожит в руке, тени мечутся по стенам. Если он сейчас… Я должна оттолкнуть его. Должна. Но стою как кролик перед удавом, не в силах отвести взгляд от его чёрных глаз.

Он резко отстраняется. Холод обрушивается ледяным потоком.

– Спокойной ночи, Александра.

Разворачивается и растворяется в темноте. А я остаюсь одна, прижимая ладонь к губам – они горят от неслучившегося поцелуя.

И я с ужасом понимаю: уехать можно. Но как вырвать то, что уже проросло внутри?

Гранатовый сок на губах – сладкий. Преступно сладкий.

***

Вкус граната преследует меня. Въелся в кожу, осел на губах фантомной сладостью, которую не смыть ни водой, ни зубной пастой. Просыпаюсь с колотящимся сердцем, и первое, что вспоминаю – чёрные глаза Шахина. Как он смотрел вчера. Как хищник, играющий с добычей перед тем, как присвоить окончательно.

Отгоняю эту мысль, зло сбивая подушку. Я запуталась. В его взглядах, в собственных чувствах – во всём.

Дверь открывается без стука. Хюмейра ханым вплывает в комнату, шурша дорогим шёлком. На её лице – та самая улыбка, от которой хочется проверить, на месте ли мои почки.

– Доброе утро, – она даже не смотрит на меня, проходя к окну и распахивая шторы. Солнце Мардина бьёт по глазам. – Надеюсь, ты выспалась. Сегодня важный день.

Я сажусь в постели, натягивая одеяло до подбородка.

– Для кого важный? Для вашей семьи? Я здесь причём?

Хюмейра оборачивается. В её взгляде – торжество.

– Вечером состоится ужин. Только для своих. Приедут старейшины и… особые гости. – Она делает паузу, смакуя момент. – Приедет Айлин. Дочь нашего партнёра из Диярбакыра.

– Рада за вас, – бросаю я сухо, хотя внутри кольнуло неприятное предчувствие.

– Конечно, ты должна быть рада, – Хюмейра подходит ближе, голос становится приторно-ядовитым. – Шахину давно пора выбрать достойную женщину. Ту, что знает традиции, уважает мужчину и умеет быть покорной. Настоящую госпожу этого дома, а не… – она окидывает меня брезгливым взглядом, – временное недоразумение с улицы. К тому же… – голос понижается. – Наш договор в силе? Я работаю над этим. Скоро будь готова действовать.

Она уходит, оставив последнее слово за собой. Дверь хлопает. Я сижу в тишине, чувствуя, как внутри закипает злость. Не на неё. На себя. Почему её слова задели? Какая мне разница, кого выберет этот тиран? Пусть хоть гарем соберёт, мне же проще будет уехать.

Но предательский голос в голове шепчет: «Он смотрел на тебя. Вчера он смотрел только на тебя».

Мне нужно выдохнуть. Стены комнаты давят, и я, накинув кардиган, поднимаюсь выше – на террасу, где обычно прячется Мелек.

Октябрьский воздух несёт прохладу. В Мардине чувствуется приближение зимы – днём солнце ещё греет камни старого города, но к вечеру температура резко падает. Ветер приносит запах дыма из труб и влажной земли после недавнего дождя.

Мелек сидит в плетёном кресле, поджав ноги, укутавшись в толстый плед. Она смотрит на город – огни домов внизу расплываются в сумерках, минареты тонут в фиолетовой дымке. Услышав мои шаги, она вздрагивает, но, увидев меня, расслабляется.

– Ты знаешь про ужин? – спрашиваю я без предисловий, садясь в кресло напротив.

Мелек кивает, не отрывая взгляда от панорамы вдалеке.

– Знаю. Будут люди из Диярбакыра. И дальние родственники из совета клана.

– Ты спустишься?

Она горько усмехается, поворачивая ко мне лицо.

– Конечно, нет, Александра. Я никогда не выхожу, когда в доме чужие. Для Мардина я – призрак. Неудачная история, которую Асланбеи предпочитают забыть.

– Я знаю, – тихо говорю я.

Мелек замирает. Её пальцы комкают край юбки.

– Что ты знаешь?

– Всё. Шахин рассказал мне.

Тишина повисает между нами, тяжёлая и вязкая. Мелек опускает глаза. Я вижу, как по её щеке катится одинокая слеза, оставляя влажный след. Боль никуда не ушла.

– Тогда ты должна понимать,