Пленница Мардина. Турецкий ястреб - Вера Рудецкая

– Вода точит камень не силой, а постоянством, – говорю я. По-турецки. – Так?

Его дыхание сбивается.

– Наконец, ты меня поняла. – Его рука поднимается. Большой палец касается моей скулы – едва ощутимо. – Эти места ломают чужих, – его голос тихий, хриплый. – Но если принять их… они начинают защищать.

Он говорит не о древних камнях. Мы оба это понимаем. Понимаю и другое: я уже сделала выбор. Давно. Может, в тот момент, когда он впервые посмотрел на меня. А может, позже. Теперь уже не понять.

– Но я искала свет, – шепчу. – А здесь темно.

– Свет ослепляет. Деталей не видно.

Его пальцы ещё момент лежат на моей щеке. Потом он отпускает меня.

– Идём. – Он отворачивается, голос снова ровный. – У нас ещё многое впереди.

Весь обратный путь Шахин не отпускает моей руки – его пальцы переплетены с моими так крепко, будто боится, что я исчезну. Ладонь горячая, шероховатая. Большой палец медленно очерчивает круги на моём запястье, там, где пульс выдаёт волнение.

Он ведёт машину, взгляд устремлён на дорогу, но я чувствую – всё его внимание сосредоточено на мне. На каждом моём вдохе. На том, как я невольно прижимаюсь спиной к сиденью, когда он проводит пальцем по линии жизни на моей ладони.

Я делаю вид, что смотрю в окно. Но в тёмном стекле вижу только его напряжённую челюсть, как он облизывает губы. Как его рука на руле сжимается до белых костяшек, а потом расслабляется.

Его пальцы скользят между моими, и от этого простого движения по телу прокатывается волна жара. Я закрываю глаза, и он тут же сплетает наши пальцы ещё теснее – словно понимает без слов, что мне нужна эта опора.

Глава 40

Огни Мардина горят внизу. Шахин не сворачивает к особняку, хотя время уже перевалило за полночь. Машина петляет по узким улицам старого города, где стены домов почти касаются боковых зеркал.

Я не спрашиваю, куда мы едем. Мое прежнее желание спорить и требовать ответов растворилось где-то на руинах Дары, улетучилось вместе с пылью древнего некрополя. Рядом с ним странно спокойно. Но что особенно удивительно – хорошо.

Бояться монстра – нормально. Чувствовать себя в безопасности рядом с ним – значит проиграть. Но Шахин не монстр. По крайней мере, не для меня.

Джип останавливается у неприметной каменной лестницы.

– Выходи, – он глушит мотор. – Хочу показать тебе кое-что.

Шахин обходит машину, открывает дверь с моей стороны и протягивает руку. Смотрю на его ладонь – широкую, с длинными пальцами. Вкладываю в неё свою. Кожа у него горячая и сухая.

Мы поднимаемся на крышу одного из старинных зданий. Это ресторан, но не тот, где сидят туристы. Здесь тихо, пахнет жареным мясом, дымом и чем-то сладким. Едва мы переступаем порог, немногочисленные посетители замолкают. Мужчины в строгих костюмах и местные старейшины склоняют головы. Никто не подходит, не хлопает его по плечу. Вокруг Шахина образуется вакуум почтительного страха. Он ведет меня к угловому столику у самого края парапета.

Весь мир – как на ладони. Месопотамская равнина черна и бескрайна, словно ночное море, и только редкие огни далеких селений напоминают маяки. Официант появляется мгновенно, словно материализуется из воздуха.

– Как обычно, Шахин бей?

– Да. И принеси кёфте для моей спутницы. И айран.

Ветер забирается под одежду, и я невольно обхватываю себя руками. Официант появляется бесшумно – оставляет на спинках стульев тёплые пледы. Задерживается на мгновение.

– Старики говорят, зима будет снежной. Особенно снежной.

Шахин молча кивает – то ли соглашаясь, то ли отпуская его.

Заворачиваюсь в шерстяную ткань, пахнущую дымом. Тепло обнимает плечи, но холод уже успел забраться под кожу.

Когда мы остаёмся одни, опираюсь локтями о стол, разглядывая мужчину напротив. В неверном свете масляных ламп его лицо кажется ещё жёстче. Тени залегли под глазами, резче обозначили скулы.

– Ты здесь часто бываешь? – спрашиваю, нарушая тишину.

– Раньше бывал. Когда хотел, чтобы меня никто не нашёл.

– Разве Асланбеи могут спрятаться?

Уголок его губ дёргается в усмешке. Не злой – скорее усталой.

– Даже хищникам иногда нужно зализывать раны, Александра. Власть – это не только право казнить. Это обязанность быть щитом. А щит принимает все удары первым.

Официант расставляет тарелки. Еда выглядит простой, но запах сводит с ума. Шахин не приступает к еде, пока я не беру первый кусочек. Он наблюдает.

Немного смущаюсь от его взгляда, но стараюсь не показывать.

– Ешь, – говорит он. – Ты бледная.

Мы заканчиваем ужин почти без слов. Но молчание больше не тяготит. Понимаю ещё одну важную вещь: рядом с Шахином тишина комфортна.

Когда приносят кофе, Шахин жестом останавливает официанта и сам берёт медный кофейник – тот тускло мерцает в свете ламп. Наливает в крошечную глиняную чашку без ручки. Кофе льётся густой, тёмный.

– Местный рецепт, – поясняет, пододвигая чашку ко мне. – Попробуй.

Подношу чашку к губам чашку – пахнет чем-то… Кардамон, может быть. Или что-то ещё, чему я не знаю названия.

Делаю глоток. Вкус мягкий, бархатный, с едва уловимой горчинкой. Ничего общего с тем, что я привыкла называть кофе. Это что-то другое. Лучше.

Шахин наблюдает за моей реакцией, и я понимаю, что он ждёт.

– Нравится, – говорю тихо.

В глазах Шахина вспыхивают искры. Он лезет во внутренний карман пиджака и достает небольшой бархатный сверток. Кладет его на стол между нами.

– Открой.

Медлю. Немного опасаюсь. Но любопытство берёт верх – разворачиваю тёмную ткань.

На ладони лежит серебряная брошь. Старинная, потемневшая от времени. Хищная птица, пикирующая вниз. Глаз – крошечный рубин, который ловит отблеск света и вспыхивает кровавым огнём.

Вещь с историей. Вещь, которая дышит.

– Шахин – значит ястреб, – его голос становится ниже. – Эта брошь принадлежала моей прабабке. Она была единственной, кто мог войти в кабинет мужа без стука. Носила её как знак.

– Знак чего?

Поднимаю взгляд. Он смотрит на меня – пристально, без тени усмешки.

– Того, что она приручила хищника.

Молчание. Понимание приходит не сразу. Он говорит не только о прабабке.

– Шахин…

– Носи.

Одно слово – и я забываю, как дышать.

Шахин смотрит на меня, и в его взгляде нет ни тени сомнения. Он знает, что делает. Отдаёт мне власть над собой – ту же, что он имеет надо мной.

Если приму – пути назад не будет. Для нас обоих.

Мы либо сгорим вместе, либо уничтожим друг друга. Третьего не дано.

Шахин встаёт, обходит стол и останавливается за моей спиной. Чувствую жар его тела, хотя он не касается меня. Ещё нет.

– Принимаешь? – его дыхание у самого уха.

Киваю, не в силах вымолвить