Пленница Мардина. Турецкий ястреб - Вера Рудецкая

Его пальцы касаются ткани платья у ключицы. Медленно он прикалывает брошь. Костяшки скользят по коже – обжигают. Закрываю глаза, запрокидываю голову.

– Тебе идёт, – шепчет он. – Моя дерзкая птица.

Обратная дорога проходит как в тумане. Я все время касаюсь холодного серебра на груди, проверяя, реально ли это. Мы въезжаем во двор Таш-Конака. Окна темны, дом спит.

Мы поднимаемся по широкой лестнице на второй этаж. Террасы тонут в полумраке. Останавливаемся у двери моей комнаты. Шахин поворачивается ко мне.

– Я обещал, Александра, – говорит он, глядя мне прямо в глаза. – Я сказал, что ты придёшь сама. Вот твоя дверь. Ты можешь войти и закрыться на замок. Я не стану возражать. И моя темнота тебя не коснётся.

Он делает шаг назад, отступая в тень. Даёт мне пространство.

Моя рука ложится на дверную ручку. За этой дверью – моя безопасность. Мой покой. Независимость, за которую я так цеплялась. Я могу войти, повернуть ключ – и завтра утром мы снова станем чужими. Ястреб и его пленница.

Но брошь на груди жжёт кожу через ткань. Вкус кофе всё ещё на губах. Я вспоминаю его спину в библиотеке, его лицо в свете фар.

Я больше не хочу быть одна в этой холодной комнате.

Отпускаю ручку. Поворачиваюсь к нему.

Шахин стоит неподвижно, только грудь тяжело вздымается. Он ждёт.

Я делаю шаг. Второй. Сокращаю дистанцию, пока между нами не остаётся и сантиметра. Поднимаю голову.

– Я не боюсь темноты, Шахин, – тихо произношу я. – Если ты рядом.

Его веки на миг опускаются, он выдыхает. Когда он снова смотрит на меня, в его глазах – голод.

– Саша… – голос опускается до хрипоты.

Глава 41

В следующую секунду его руки подхватывают меня – одна под колени, другая за спину – и отрывают от пола. Я даже не успеваю набрать воздух в лёгкие, как он прижимает меня к себе. Его губы накрывают мои – жадно, требовательно, без малейшей возможности отстраниться. В этом поцелуе – голод, который копился неделями, спрессовывался под слоем вежливости и угроз.

Снова и снова припадая к моим губам, Шахин несёт меня в свою спальню, ударом ноги распахивает тяжёлую дверь.

Секунда – и я оказываюсь на широкой кровати, и вес его тела тут же придавливает меня к матрасу. Его пальцы зарываются в мои волосы, тянут назад, заставляя запрокинуть голову, открыть шею для его губ. Больше нет тюремщика и жертвы. Нет долгов, кланов и Мардина за окном. Есть только мужчина и женщина – и эта ночь, которой мы оба боялись так же сильно, как желали.

Его рубашка летит на пол, и я вижу шрамы – старые, побелевшие полосы на смуглой коже. Касаюсь самого длинного кончиками пальцев, веду по неровной линии. Шахин вздрагивает, мышцы под моей ладонью каменеют. Он шумно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, будто это прикосновение обжигает сильнее огня.

– Ты моя, – рычит он, и его голос срывается на хрип. – Теперь навсегда моя.

И я сдаюсь. Растворяюсь в нём – в жаре его тела, в тяжести рук, в каждом рваном выдохе у моего виска.

Я выгибаюсь навстречу, позволяя ему забрать всё, что он хочет.

– Твоя, – выдыхаю я в темноту.

Он берёт меня резко, глубоко, выбивая из лёгких остатки воздуха. Я вскрикиваю, впиваясь ногтями в его плечи, и боль смешивается с наслаждением так, что перед глазами плывут цветные пятна. Шахин двигается с пугающей одержимостью – будто пытается не просто взять, а вплавиться в меня, стать частью моей крови.

Его рваное дыхание у моего виска. Запах разгорячённой кожи. Он шепчет что-то на турецком – бессвязно, хрипло, – и сейчас я не понимаю слов, только чувствую их вибрацию где-то под рёбрами.

Мы сгораем. Медленно, мучительно, неотвратимо.

Когда волна накрывает нас обоих, дрожь проходит по его телу и передаётся мне. Он замирает, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи, и несколько долгих секунд мы просто дышим – тяжело, в унисон, не размыкая рук.

Потом он приподнимается на локте, смотрит на меня сверху вниз. В его глазах – не торжество победителя. Что-то другое. Что-то, похожее на растерянность.

Словно он сам не знает, что теперь делать с тем, что получил.

Тишина. В комнате пахнет нами. Шахин не уходит на свою половину кровати. Он лежит рядом, собственнически закинув руку мне на талию, словно даже во сне боится, что я исчезну.

Я смотрю на его профиль в полумраке. Спящий, он выглядит моложе. Исчезла жёсткая складка между бровей, губы расслаблены. Я осторожно, едва касаясь, убираю чёрную прядь с его лба.

Странно. Я думала, что буду чувствовать стыд или раскаяние. Думала, что предам себя, если подпущу его близко. Но вместо этого внутри разливается спокойствие. Огромное, как небо над Мардином. Я наконец-то перестала бежать.

Глаза слипаются. Я прижимаюсь к его горячей груди, и он инстинктивно подтягивает меня ближе, бормоча что-то во сне. В кольце его рук безопаснее, чем за любой бронированной дверью.

Я открываю глаза и щурюсь от яркого солнца, бьющего сквозь неплотно задёрнутые шторы. Место рядом со мной пусто, но простынь ещё хранит тепло.

Шахин стоит у зеркала, застёгивая манжеты белоснежной рубашки. Он уже полностью одет, идеально собран. Но когда он ловит мой взгляд в отражении, его глаза теплеют.

– Доброе утро, – голос звучит низко, бархатно.

Я натягиваю простынь до подбородка, чувствуя, как горят щёки. Воспоминания о ночи накатывают волной.

– Доброе утро.

Он подходит к кровати, садится на край. На тумбочке стоит поднос: свежий хлеб, сыр, оливки и две чашки кофе.

– Я должен уехать, – говорит он, беря меня за руку. Его большой палец поглаживает мою ладонь. – Дела в городе. Вернусь поздно.

В его тоне слышится сожаление, и это настолько не вяжется с его обычным командным стилем, что я невольно улыбаюсь.

– Я буду ждать.

Шахин наклоняется и целует меня.

– Максим с учителем внизу. Охрана предупреждена, никто вас не потревожит. Не выходи сегодня за ворота, Саша. Вечером мы всё обсудим и решим, как жить дальше.

– Хорошо, – киваю я.

Теперь его приказы не давят. В них забота – своеобразная, жёсткая, но забота.

Он уходит, и я слышу, как внизу хлопают тяжёлые ворота, а затем шуршат шины по гравию.

Я неторопливо завтракаю, наслаждаясь кофе и видом на равнину. Внутри – лёгкость, какой я не чувствовала месяцами. Может, годами. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь без причины, просто так – солнцу, тёплому ветру из открытого окна, собственному отражению в зеркале.

Вечером мы поговорим. Я расскажу ему о том, как боялась за брата, и, может быть, даже признаюсь в том, что чувствовала всё это время.