Пленница Мардина. Турецкий ястреб - Вера Рудецкая

Меня накрывает волна возмущения.

– И что теперь? Ты всю жизнь будешь прятаться в этой башне, как принцесса? – я подаюсь вперёд, пытаясь поймать её взгляд. – Мелек, мир огромный. Неужели ты не хочешь уехать? В Стамбул, например? Да куда угодно! Жить как полноценный человек?

Она качает головой, вытирая слезу тыльной стороной ладони.

– Прошу тебя, не дави. У меня нет такой внутренней силы, как у тебя, Саша. Ты – огонь. А я… Я счастлива уже просто тем, что жива. Что братья рядом. Ты появилась. Мне этого достаточно.

– Врёшь, – резко бросаю я. – Ты ещё так молода! Я видела, как Орхан смотрел на тебя, когда мы пытались добраться до Диярбакыра. Он влюблён, я уверена.

Мелек краснеет, пятна румянца проступают даже сквозь бледность. В её глазах мелькает испуг пополам с затаённой болью. – Орхан – верный друг. Он добр ко мне из жалости.

– Это не жалость, Мелек. Мужчины так не смотрят из жалости.

– Даже если так, – она твёрдо перебивает меня, поднимаясь с кресла. Голос её дрожит, но звучит решительно. – Мне в этой жизни уже ничего не светит. Орхану нужна здоровая жена, которая родит сыновей, а не «порченая» из рода Асланбеев. Эта тема закрыта, Александра. Прошу.

Мелек отворачивается к окну и плачет.

Я обнимаю её со спины и целую в макушку. А потом выхожу из комнаты.

Подставляю лицо прохладному ветру, чувствуя, как злость разрастается внутри. Они сломали её. Заставили поверить, что она – ничто. С этим нужно что-то делать.

Ближе к вечеру в комнату вносят большую чёрную коробку. Служанка ставит её на кровать и спешно удаляется. Я срываю крышку. Внутри в ворохе хрустящей бумаги, лежит платье. Оно цвета густого, выдержанного вина, почти чёрное в складках. Бархат, тяжёлый и прохладный на ощупь. Узкий лиф, открытые плечи, разрез, который кажется слишком смелым для этого консервативного края.

Сверху лежит карточка. Почерк резкий, с сильным нажимом. «Надень. И не смей опускать глаза».

– Ого, – раздаётся свист от двери. Максим стоит в проёме, жуя яблоко. Выглядит спокойным, но я вижу напряжённые плечи. Он тоже чувствует – атмосфера в доме накалилась. – Это что за наряд королевы тьмы? – кивает на платье.

– Наряд шута для представления, – огрызаюсь я, отшвыривая карточку. – Он хочет выставить меня напоказ. Как трофей.

Максим подходит, берёт за плечи и разворачивает к зеркалу.

– Сань, послушай. – Его голос становится серьёзным. – Я видел, как они суетятся внизу. Всё дорого-богато, золото, ковры. Брат ждёт, что ты выйдешь, и все упадут. – Смотрю на своё отражение. Бледная, испуганная девчонка. – Выпрями спину. Ты выглядишь круче их всех вместе взятых. Пусть брат сам себе завидует.

И я ловлю себя на мысли – именно этого и хочу. Чтобы Шахин сам себе завидовал. А Хюмейра подавилась своей «достойной» женщиной.

Глава 38

Внизу пахнет жареным мясом, шафраном и дорогими духами. Слишком много духов. Становится нечем дышать.

Гул голосов стихает, стоит мне появиться на лестнице. Я чувствую взгляды – оценивающие, осуждающие, жадные. Шахин стоит в центре зала, разговаривая с каким-то седобородым мужчиной. Он в чёрном костюме, сидит на нём безупречно. Он чувствует моё присутствие. Я знаю это, потому что он замолкает на полуслове и медленно поворачивает голову.

На секунду мир сужается до точки. Его глаза скользят по мне – от открытых плеч до разреза. Он словно раздевает меня при всех.

Но он не подходит. Рядом с ним – девушка. Айлин. Я узнаю её сразу, по описанию Хюмейры. Она красивая – той правильной красотой, которую здесь ценят. Огромные глаза, длинные чёрные волосы, скромное платье в пол. Она что-то говорит ему, мягко улыбаясь. Её движения плавные, отточенные. Она касается его рукава – легко, едва заметно.

Шахин не отстраняется.

Меня накрывает горячей волной. Это не ревность, твержу я себе. Это злость. Как он смеет играть в эти игры? Вчера он загонял меня в угол, а сегодня позволяет этой фарфоровой кукле виснуть на нём?

Я спускаюсь, гордо вскинув подбородок. Хюмейра что-то шепчет гостям, и те криво усмехаются. Прохожу сквозь толпу как ледокол. Шахин намеренно держит дистанцию. Он никому меня не представляет. Только наблюдает. Ему нравится это представление. Нравится видеть, как я напряжена.

Когда он отходит к группе мужчин, Айлин приближается ко мне. Вблизи она безупречна: матовая кожа, точёные черты, никакой лишней мимики.

– Вы, должно быть, Александра, – произносит она по-турецки с безошибочным расчётом, что я пойму. – Хюмейра ханым упоминала о гостье из России.

– А вы – Айлин, – отвечаю я, встречая её взгляд. – Хюмейра ханым упоминала о гостье из Диярбакыра.

Она прикрывает губы кончиками пальцев – жест отрепетированный, изящный.

– Вы красивая, – роняет она небрежно. – Понимаю, почему Шахин-бей приютил вас на время.

Ногти впиваются в ладони.Приютил.Каждое слово выверено.

– Как мило с вашей стороны заметить, – я улыбаюсь спокойно. – А ваш визит, судя по всему, будет совсем коротким? Хюмейра ханым упоминала, что гости из Диярбакыра редко задерживаются дольше одной ночи.

Улыбка Айлин вздрагивает. Она приоткрывает губы для ответа, но за моей спиной сгущается присутствие. Температура словно падает на несколько градусов. Я не оборачиваюсь – знаю, кто это.

Шахин.

Айлин мгновенно преображается – плечи опускаются, во взгляде появляется мягкость.

– Шахин бей, мы тут знакомились… – начинает она.

Он останавливается за моей спиной, так близко, что я ощущаю тепло его тела. Не касается, но его присутствие окутывает меня целиком.

– Заскучала? – спрашивает он меня, игнорируя Айлин.

– Я хотела сказать… – пытается продолжить она.

– Пойдём, – говорит он мне, словно Айлин здесь нет.

Он идет рядом – близко, но не касаясь. Достаточно близко, чтобы все поняли: я под его защитой. Мы возвращаемся к гостям. Вечер тянется бесконечно – улыбки, разговоры о делах, смех. Шахин держится на расстоянии вытянутой руки – ни единого прикосновения при людях, но его присутствие ощущается каждой клеточкой. Айлин кружит неподалеку, то и дело бросая на него взгляды из-под ресниц. Когда она в очередной раз подходит к нему под предлогом какого-то вопроса, я не выдерживаю.

– Удивительно, как некоторые путают ужин с охотой, – роняю я, глядя в свою чашку с чаем.

Шахин поворачивается ко мне. В уголках его губ – намёк на улыбку.

– Ревнуешь?

– Нет.

– Я вижу.

– Никогда.

Он ставит бокал на стол.

– Идём.

Тащит меня прочь из зала – в кабинет. Дверь захлопывается, отрезая шум праздника. Щелчок замка.

Я не успеваю ничего сказать. Шахин рядом в одно движение, прижимает меня спиной к книжному шкафу. Тома глухо стукаются друг о друга.

– Не ревнуешь,