Пленница Мардина. Турецкий ястреб - Вера Рудецкая

– Он один! – мой голос срывается на хрип, горло саднит. – Совсем один! Ты понимаешь? А я здесь! Из-за тебя! У него никого нет, кроме меня! Никого! Мы выросли в детском доме, Шахин!

Его глаза расширяются. Всего на долю секунды. Едва заметный, неконтролируемый шок, который он тут же подавляет, загоняет вглубь. Но успеваю заметить. Я вижу, как что-то дрогнуло в его каменном лице.

А потом маска возвращается на место. Я жду. Жду чего угодно – вопроса, гнева, хоть какой-то человеческой реакции.

Он не говорит ничего.

Он просто разжимает пальцы, освобождая мои запястья, и отворачивается к окну, глядя на проносящийся мимо пейзаж. Будто меня не существует. Будто я не кричала только что, разрывая душу, выворачивая наизнанку самое сокровенное.

Он бессердечен. Абсолютно, непробиваемо, нечеловечески бессердечен.

Моя истерика угасает так же внезапно, как и вспыхивает, оставляя после себя только пустоту и слабость. Я отползаю к самой двери, прижимаюсь пылающим лбом к холодному стеклу и беззвучно плачу.

Слёзы текут и текут, но внутри пусто, мертво.

Мелек, сидящая спереди, медленно оборачивается. В её огромных карих глазах тоже стоят слёзы, подбородок дрожит. Она протягивает тонкую руку между креслами и осторожно, почти невесомо касается моего плеча. Я не реагирую. Нет сил даже на это.

Машина трогается. В салоне стоит оглушительная тишина, нарушаемая только тихими, судорожными всхлипами Мелек и монотонным гулом мотора, уносящего меня обратно в клетку. Обратно в каменную темницу Таш-Конака.

Дорога обратно в Мардин проходит как в тумане. Я смотрю на проносящийся за окном пейзаж, не видя его. Каменистые холмы, редкие деревья, выжженная солнцем земля – всё сливается в одно бессмысленное пятно. Когда внедорожник проезжает под каменной аркой ворот. Я совершенно опустошена. Выжата досуха.

Шахин выходит первым. Обходит машину, открывает мою дверь резким движением.

– Выходи.

На этот раз я подчиняюсь. Сил на борьбу не остаётся – ни физических, ни моральных. Я вылезаю из машины на ватных, непослушных ногах.

На широких каменных ступенях, ведущих в дом, нас уже ждут.

Хюмейра стоит, скрестив руки на груди, её лицо – маска ледяного презрения и нескрываемого, почти неприличного торжества. Она смотрит на меня, как на грязь, которую приносят на подошвах в её безупречно чистый дом. Её губы кривятся в злорадной усмешке.

Рядом с ней, чуть позади – Каан. Он смотрит не на меня. Его взгляд прикован к Мелек, которую охранник выводит из машины – бережно, но настойчиво. В его глазах такая смесь жалости и беспомощности, что мне становится тошно. Он хочет что-то сказать, но не смеет.

– Я же говорю, племянник, – шипит Хюмейра по-турецки, даже не пытаясь скрыть свой триумф. – Дикую кошку не приручить. Только позор на нашу семью. Грязь с улицы всегда остаётся грязью.

Шахин игнорирует её с таким совершенным безразличием, будто она пустое место. Он хватает меня за локоть и ведёт вверх по ступеням.

Проводит меня через гулкий внутренний двор, где журчит фонтан – такой мирный, такой безмятежный среди этого хаоса. Мимо каменных колонн, вверх по лестнице на вторую террасу. Прямо к моей комнате – золотой клетке.

Он толкает меня внутрь. Я спотыкаюсь о край ковра, едва удерживаю равновесие.

Оборачиваюсь, готовая к новой схватке.

Шахин стоит на пороге, заполняя собой дверной проём. Он смотрит на меня тяжёлым, нечитаемым взглядом.

Я молча смотрю на него, вытирая тыльной стороной ладони слёзы со щёк. Тушь размазывается, наверное, я выгляжу как сумасшедшая.

Он разворачивается и выходит, закрывая за собой тяжёлую деревянную дверь.

И я слышу, как в замке медленно, с металлическим скрежетом поворачивается громоздкий ключ.

Один оборот. Другой. Третий.

Заперта.

Глава 22

Я заперта.

Это простое, оглушительное осознание – единственная мысль, способная пробиться сквозь густой, вязкий туман отчаяния. Часы сливаются в один бесконечный, серый промежуток времени. Я не плачу. Слёзы закончились там, в машине, вылившись горьким потоком бессилия.

Теперь внутри только холодная, звенящая пустота и один-единственный образ, живо нарисованный в воображении: бледное лицо Максима. Мой мальчик. Мой братишка. Один в больнице, избитый. А я здесь.

Я подхожу к двери. Толкаю. Она не поддаётся. Массивное, древнее дерево. Я обхожу комнату, подхожу к огромному арочному окну. Под балконом обрыв – метров десять, не меньше. Прыгнуть отсюда – верная смерть.

Я не знаю, сколько проходит времени, прежде чем в замке снова скрежещет ключ. Я не вздрагиваю, даже не поворачиваю головы от окна, в которое бессмысленно смотрю.

Дверь открывается. Шаги.

– Александра ханым…

Это тихий, испуганный голос. Я узнаю её – девушка в зелёном платке, та, которой я пыталась отдать золотую цепь. Она не одна, с ней та, что в бордовом. Они торопливо ставят поднос на столик.

– Александра ханым, вы должны поесть, – лепечет она по-турецки. – Пожалуйста.

Я молчу. Еда – это последнее, о чём я могу думать. Запах лепёшек и пряного мяса вызывает только приступ тошноты.

Девушки переглядываются.

– Пожалуйста, – теперь в голосе той, что в бордовом, слышатся слёзы. – Шахин бей будет в ярости. Он… он приказал, чтобы вы ели. Если вы откажетесь, нам… нам достанется. Он и так был страшен, когда уезжал.

Эта мелкая, чужая проблема кажется такой ничтожной по сравнению с моей, но что-то во мне откликается. Они такие же рабы в этом доме, как и я.

Я медленно поворачиваю голову.

– Где он?

Я говорю по-турецки. Тихо, хрипло, но отчётливо.

Девушки замирают. Та, что в бордовом, роняет вилку. Звон металла о камень кажется оглушительным.

– Ханым? – зелёная прижимает руки к груди, её глаза становятся огромными от ужаса и удивления. – Вы… вы…

– Я всё понимаю, – обрываю я, переходя на уверенный турецкий. Маска сброшена, и теперь мне всё равно. – Где Шахин?

– Он… он уехал, – торопливо отвечает девушка, испуганно озираясь, будто Шахин может услышать её на любом расстоянии. – Сразу как… как вы вернулись. Он был очень злой. Очень. Он не сказал, куда и когда вернётся.

Он уехал.

Эта новость как глоток воздуха. Крошечная, призрачная передышка.

– Хорошо, – говорю я. – Я поем.

Я сажусь за столик и заставляю себя есть. Механически, безвкусно, проталкивая в себя кусок за куском. Если я снова соберусь бежать, мне нужны силы. Девушки смотрят на меня с суеверным страхом, перешёптываясь. Я – дикая русская, которая всё это время понимала каждое их слово, каждую сплетню.

Когда с едой покончено, я встаю.

– Теперь позовите мне Каан бея, – приказываю я.

– Ханым, мы не можем! – пищит зелёная. – Нам запрещено! Шахин бей сказал, что вы заперты, и…

– Мне всё равно, что он сказал! – я с силой отодвигаю стул, и тот с грохотом падает на пол. – Идите и скажите Каану, что я должна