Капкан для Бурого - Ольга Гольдфайн

— Миш, мой руки и садись ужинать, — командует Звезда Кулинарии, словно она тут законная хозяйка, а не временный интервент со сломанными конечностями.

Я в лёгком шоке пару минут стою и смотрю на «произведение» кулинарного искусства. В голове проносятся картины: пожар на кухне, взрыв газовой плиты, она, облитая тестом, бьётся в судорогах на полу…

Но нет.

Жива.

И даже, кажется, довольна…

— Ты… это… — не могу подобрать слов, указывая на тарелку.

— Оладьи! — с гордостью объявляет. — Правда, одной рукой вышло не очень… Но я старалась!

Ухожу в комнату, переодеваюсь, потом в ванной мою руки, возвращаюсь в кухню и усаживаюсь за стол.

Тарелка с оладьями стоит в центре. Рядом еда из доставки: нормальный салат, жаркое, котлеты и картофельное пюре. Всё на тарелках, погрето в микроволновке.

Беру вилку, быстро расправляюсь с котлетой, а потом осторожно тычу в сомнительную выпечку. Оно похрустывает с одной стороны, а с другой — влажное и сыроватое.

Поднимаю подгоревшую оладушку, смотрю на свет.

Цвет, надо сказать, сомнительный.

— Звездень, — стараюсь, чтобы голос звучал максимально спокойно. — Признавайся. Ты в тесто что-то запрещённое добавила?

Стелла фыркает, в глазах мелькает тень обиды.

— Миша, ну чего ты сразу⁈ Что за гнусные инсинуации? — прикладывает здоровую руку к груди, изображая оскорблённую невинность. — Просто захотела тебя домашней выпечкой порадовать, раз уж ты так обо мне заботишься. Но с гипсом, понимаешь… Получилось как-то не очень…

Смотрю на её искреннее, перепачканное лицо, на эти убогие, но сделанные с огромным трудом лепёшки, и впервые за долгий, нервный день чувствую, как внутри что-то оттаивает.

Не полностью, конечно, но уголёк гнева потихоньку гаснет.

— Спасибо, — выдыхаю с благодарностью. И это не сарказм. — Спасибо, что сковороду себе на здоровую ногу не уронила и квартиру не спалила. Но ты, пожалуйста, заканчивай это дело. Не надо ничего готовить, стирать, убирать. Ничего. Просто… доживи до того дня, когда чёртов гипс, наконец, снимут. Обещаешь?

Стелла смотрит на меня, губы складываются в обиженную куриную жопку, но видит, что я серьёзен, поэтому кивает.

— Ладно, не буду, — соглашается с неохотой. Потом бросает взгляд на свои оладьи. — Но я же старалась, Миш…

— Знаю, — откладываю вилку с её «творением» в сторону. — Знаю, что старалась.

Какое-то время мы едим молча. Чувствую её взгляд на себе. Эта зараза наверняка вынашивает очередную безумную идею.

— А у тебя как день прошёл? Что нового? — спрашивает невинно, похрустывая листиком салата.

Вспоминаю разговор с Савкой. Холодная ярость, которую приглушил на работе, снова поднимается к горлу. Но теперь она смешана с горечью и чувством полнейшего, оглушительного бреда.

— Да есть кое-какие новости, — вздыхаю и вываливаю подробности. — Оказалось, что подставили меня вовсе не конкуренты.

Денисова замирает, глаза становятся огромными, в них вспыхивает интерес. — А кто? — выдыхает.

— Лизавета Ерохина.

Вот он — момент триумфа прозорливой Звезды.

На её лице мгновенно расцветает торжествующая, злобная радость. Такая откровенная и такая… детская. — Во-о-от! — почти взвизгивает моя Гипсофила. — А я предупреждала! Говорила тебе, что она та ещё тварь! Змея подколодная! Что делать будешь?

— Уже, — коротко отрезаю. — Уволил к чертям собачьим. Сказал собрать вещи и убираться вон, пока полицию не вызвал и не посадил за клевету. Выплатил расчёт, предупредил, чтобы на пушечный выстрел не приближалась к фирме.

Стелла смотрит на меня, ожидая продолжения. Потом моргает.

— И всё? — переспрашивает с нескрываемым разочарованием.

— Ну а что? — развожу руками. — Посадить эту безмозглую дуру? На хрен мне это надо? Суды, разбирательства… После этой истории ей в Ярославле не место, останется только уехать. Нормальную работу она вряд ли найдёт — слухи быстро расходятся.

— Добрый ты, Мишенька, — сетует плутовка, но в голосе слышна не похвала, а лёгкое презрение. — Слишком добрый. А я бы посадила.

— Злая ты, Звёздочка, — вздыхаю, отодвигая тарелку. — Кровожадная. Ну что, покушала? Какие планы? Кино посмотрим или сразу баиньки?

Стелла фыркает, откидывается на спинку стула. Щёки розовеют, ушки огнём горят.

— Бурый, а ты не обнаглел? Я с твоими… сексуальными аппетитами вообще не высыпаюсь.

Улыбаюсь. Впервые за вечер.

— Девочка моя, — медленно встаю и обхожу стол. — А чем же ты днём занимаешься?

Денисова видит мой взгляд и быстро, как ящерица, соскальзывает со стула, хватает костыль.

— Ой, Миша, хватит! — тараторит на ходу. — Лучше прибери тут всё, а я пойду ко сну готовиться…

И, не дожидаясь ответа, бодро скачет на костылях в сторону спальни, оставив меня одного на кухне среди запаха подгорелых оладий и грязной посуды.

Смотрю вслед и понимаю: эта маленькая, вредная, совершенно сумасшедшая зараза

знает, как успокоить злого Медведя…

Глава 24

Сняла гипс, надела каблуки: Звезда готова светить.

Или отсвечивать…

Стелла

В квартире Бурого я чувствую себя хозяйкой. Почти законной.

Ненавязчиво, как ползучая лиана, меняю интерьер. В спальне теперь висят не его унылые тёмные шторы, а лёгкие, воздушные, цвета морской волны. Маркетплейсы заменили мне реальный шопинг. Ответственно заявляю: даже оказали терапевтический эффект на женщину, которая временно не может выйти из дома.

В углу появился туалетный столик с огромным зеркалом, оборудованным подсветкой.

На кухне поселились блендер для смузи (я пытаюсь приобщить Михаила к здоровому питанию) и мультиварка (не представляю, как жить без неё).

Естественно, за всё это безропотно платил Михаил, отдав мне свою карту.

Хороший знак, как по мне. Получается, что я уже его гражданская жена.

Живём мы вместе, худо-бедно веду хозяйство (гипс на руке сильно ограничивает, но упорства мне не занимать), спим в одной постели, из квартиры ни ногой…

У Бурого сейчас идеальная жизнь: дома его каждый вечер ждут, секс регулярный, еда хоть и сомнительного качества, но с любовью приготовленная. Занавесочки новые, чистота, порядок.

Зачем ему штамп в паспорте? Потапкин катается, как сыр в масле, и, кажется, его всё устраивает.

Но мне-то замуж пора! Годики идут, часики тикают.

Гнездо я уже вовсю вью, и не из палочек-травинок, а уже план ремонта набросала, только Медведю ещё не показывала. Но чтобы в это гнездо принести птенцов, надо как минимум быть окольцованной.

Официально.

А этот обормот молчит.

Смотрит на меня горящим взором, целует страстно, заботится, платит за мои капризы, но молчит.

Жалуюсь по телефону подруге.

— Тань, он меня использует! — катаясь по дивану и глядя на новые шторы. — Всё есть, а предложения нет. Я же не вещь!

Танька на том конце вздыхает. У неё своя печаль.

— Да тебе ещё хорошо, — ворчит. — Савка у меня машину отобрал, чтобы я к тебе не ездила и вообще… Сказал,