Капкан для Бурого - Ольга Гольдфайн

— Опасная ты в любом цвете, — смеётся подруга.

Нам приносят шампанское. Просекко, как и обещали. Бокалы тонкие, высокие. Пузырьки поднимаются бесконечной, игривой вереницей. Мы чокаемся.

— За моё освобождение! — провозглашаю тост.

— За нашу дружбу, которая сильнее любых гипсов и мужских запретов! — добавляет Танька.

Первый глоток. Пузырьки щекочут нёбо, лопаются в носу, разливаются по телу лёгкой, праздничной эйфорией.

Мы смеёмся, вспоминая наши недавние приключения: лес, шабаш, сгоревшие волосы, гипс…

Кажется, это было так давно. Будто мы пережили уже целую эпоху…

Потом приносят салаты. Они красивые, маленькие, на широких тарелках. Мы едим, болтаем, строим планы.

Я рассказываю про новые шторы и мультиварку. Танька про то, как Савка мучается на диване. Мы обе сияем от счастья и чувства власти над мужчинами.

И вот наступает звёздный момент. Официант с серьёзным, почти торжественным видом приносит блюдо со льдом.

На нём, как драгоценные камни в бархатной шкатулке, лежат открытые раковины с устрицами. Рядом — дольки лимона на маленькой отдельной тарелочке.

Вид, надо заметить, у этих моллюсков… печальный. Сопливые, серые, лежащие в лужице собственного сока.

Мой желудок, до сих пор мирно переваривавший салат, издаёт тихое, но чёткое урчание. Предупреждает, что он не готов к сомнительным экспериментам.

Танька смотрит на блюдо с таким выражением, будто ей принесли не деликатес, а пробирку с биологическим оружием.

— Фу, — произносит она. — Выглядит… не очень…

— А ты в курсе, что устрицы считаются сильным афродизиаком? — пытаюсь бодриться, хотя внутри всё сжимается.

— Давай вместе, а? — предлагает подруга, и в её голосе слышится мольба. — На счёт три.

Киваю. Храбрости во мне — ноль. Но отступать перед каким-то моллюском после всего, через что мы прошли?

Ни за что!

Наливаю в бокалы оставшееся шампанское, чтобы сразу запить морской деликатес.

Танька с отвращением выдавливает лимонный сок прямо на этих несчастных, сморщенных тварей в раковинах.

Сок шипит, вступая в реакцию.

— Раз… — считаю вслух, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Два… — добавляет Танька, закрывая глаза.

— Три!

Мы одновременно подносим раковины ко рту, закидываем головы и… всасываем.

Вернее, пытаемся проглотить то, что коварно подсунула нам наша жадность…

В рот попадает холодная, солёная, склизкая масса с ярким кислотным оттенком лимона.

Консистенция… Ту, такая…

Это как высморкаться прямо себе в рот, но с привкусом океана и дорогого ресторана.

Чувствую, как эта противная субстанция прилипает к нёбу, скользит по языку.

Мой желудок моментально каменеет. Комок тошноты подкатывает к горлу.

Смотрю на Таньку. Её лицо искажено гримасой вселенского страдания. Она сидит с закрытым ртом, глаза вылезают из орбит, щёки надуты.

Потом, не выдержав, резко наклоняется, хватает салфетку, выплёвывает в неё содержимое рта и быстро заворачивает, с отвращением глядя на мокрый свёрток.

Это зрелище добивает меня.

Чувствую, как внутри начинается битва, и моллюск, выдворенный пинком желудочной стенки обратно в пищевод, мчится на выход.

Зажимаю рот ладонью, зеленею и сиплю вскакивая:

— Тань… Мне плохо…

Бегу через террасу. Вижу под ногами мелькающие плитки, слышу удивлённые возгласы других посетителей.

Дверь в туалетную комнату тяжёлая, массивная, но я тараню её и едва не срываю с петель. Влетаю внутрь.

Здесь пахнет дорогим мылом и цветами. Падаю на колени перед «белоснежным другом» как раз в тот момент, когда организм окончательно теряет терпение и выдворяет моллюска.

Это не красиво. Мучительно, громко и унизительно.

Всё, что я так старательно ела и пила последний час, с грохотом возвращается, прихватив с собой того самого, ненавистного морского жителя.

Я рыдаю, кашляю, слёзы текут из глаз, смешиваясь с тушью.

И слышу за спиной такие же звуки.

Танька, верная до конца, стоит у раковины и повторяет за мной акт самоочищения.

Мы стоим, согнувшись, две гламурные, разодетые чики, и выворачиваем желудки наизнанку.

Когда, наконец, всё заканчивается, я ополаскиваю лицо ледяной водой. Из зеркала на меня смотрит бледное, жалкое существо. Тушь потекла чёрными ручьями, помада размазана до ушей.

Танька выглядит примерно так же.

Мы смотрим друг на друга и… начинаем смеяться.

Истерично, взахлёб, со слезами на глазах.

Откровенно ржём над собой, над устрицами, над Савкой, который заплатит за этот ужин.

— Писец… — выдыхаю, сполоснув рот. Голос хриплый, горло болит после тошниловки. — Отдохнули… Покушали устриц, идиотки…

Но версия подруги меня бьёт как обухом по голове:

— Звёздочка, а может, и не в устрицах дело? У меня задержка… Уже неделю…

И я начинаю лихорадочно считать, когда у меня должны были начаться месячные.

Выходит, что примерно пять дней назад…

— Таня, шуруй в аптеку за тестами. Она через дорогу, я видела.

Денисова вздыхает:

— Сколько брать?

— Шесть. По два от каждого производителя. Что б уж наверняка…

Танюха корчит мордочку:

— Представлю, как Савка дёрнется, когда ему придётся уведомление о покупке в аптеке…

— Спорим, он приедет раньше, чем мы узнаем результат?

— Нет, Стелла, наши с тобой споры ничем хорошим не заканчиваются, — сетует Денисова и уходит в зал за сумкой, а я продолжаю смывать тушь.

И подмигиваю себе в зеркало:

— Ну всё, Потапкин, готовься к свадьбе! Теперь-то ты точно на мне женишься!

Глава 25

Иногда катастрофа может быть со знаком плюс…

Бурый

Сижу в кабинете. Передо мной на столе разложенные документы, отчётность по металлу за месяц. Цифры, столбцы, приход-расход. Всё это должно складываться в ясную, логичную картину прибыли.

Но у меня не складывается.

Ни черта.

Цифры плывут перед глазами, сливаясь в серые, безликие пятна.

Полная хрень!

Голова забита другим. В ней крутится навязчивая, жутковатая карусель.

Ресторан. Стелла. Танька. Шампанское. Какие-то левые мужики, которые угощают наших искательниц приключений и жаждут общения. Затем драка, ножевые ранения, перестрелка…

У меня в груди сидит холодный, тяжёлый камень предчувствия.

Оно не просто зудит. Натурально вопит сиреной, бьётся о рёбра, требуя внимания.

Когда две подружки собираются вместе — жди беды. Это аксиома, закон мироздания, прописная истина, которую я выучил на собственных нервных клетках.

Денисовы не могут просто «посидеть». Им обязательно нужно «отметиться». В кавычках и с последствиями.

И новости не заставляют себя ждать.

На столе гулко и назойливо вибрирует телефон. Смотрю на экран: «Савелий Денисов».

Сердце делает резкий, болезненный толчок куда-то в горло. Поднимаю трубку, даже не дожидаясь второго гудка.

— Да! — приветствую резче, чем хотелось бы, но я уже готов к любой информации.

К пожару, потопу, драке с официантами.

Ко всему…

— Миха, привет! — Савка торопится, глотает слова. Слышу за ним гул голосов, шаги по коридору. — Съезди, пожалуйста, вывези наших куриц из ресторана.