Капкан для Бурого - Ольга Гольдфайн

Савелий, менее монументальный, но не менее старательный, развешивает по стенам гирлянды. Они мигают разноцветными огоньками, отбрасывая на брёвна стен весёлые блики.

Тихий гул их голосов, обрывки фраз о дровах, проводке, морозе на улице — это фон нашей идиллии.

Облизываюсь. Вдруг дико захотелось чего-то кисло-сладкого. Острого. Мандаринного.

— Миша, — прошу тоном, который за пять месяцев отточился до идеального сочетания просьбы и приказа. — Хочу мандаринку. Почисти.

Потапкин даже не вздрагивает. Просто отрывает взгляд от огня, кивает и идёт к большой картонной коробке с продуктами, которую мы привезли.

Доносится шуршание пакетов, затем резкий, свежий запах цитрусовой кожуры, когда муж очищает мандарин. Через минуту он приносит тарелку, на которой аккуратно разложены оранжевые дольки, очищенные даже от белых прожилок.

— На, — ставит тарелку на мои колени.

Беру дольку, кладу в рот, жую… и морщусь.

Боже, какая кислятина!

Хочется выплюнуть, но я глотаю, делая над собой усилие. Всё-таки витамины… — Фу! Нет, Миш, эта кислая. Лучше апельсинку.

Вижу, как у Бурого дёргается глаз, напрягается челюсть, играют мышцы на скулах. Но он молча разворачивается и снова идёт к коробке. Роется, достаёт другой пакет.

Нарезает на разделочной доске апельсин на кусочки, приносит на тарелке вместе с открытой пачкой влажных салфеток.

Выдрессировала своего медведя. Знает, что после цитрусовых у меня руки будут липкие, а я этого терпеть не могу.

И чтобы не гоняла за салфетками, приносит их сразу.

Сладко улыбаюсь любимому, беру дольку, протягиваю Таньке, потом отправляю одну себе в рот.

Сок, сладкий и яркий, разливается по языку. Идеально.

Киваю, снова погружаясь в созерцание огня. Миша возвращается к камину, подбрасывает ещё полено.

Проходит пять минут. Может, семь. Тишину нарушает только потрескивание огня и смех Савки, который пытается повесить гирлянду на оленью голову над камином.

— Миша, — снова начинаю, уже видя его напряжённую спину. — А молочко у нас есть? Ты купил? Мне холодного хочется.

Арестович замирает. Потом медленно выпрямляется, поворачивается.

Его взгляд говорит всё, что думает мой мужчина: «Опять? Серьёзно?»

Но вслух произносит только: — Сейчас схожу, принесу из машины.

Накинув куртку, выходит на мороз. Слышу, как хрустит снег под его тяжёлыми ботинками, хлопает дверь внедорожника.

Через пару минут Мишу возвращается с сумкой. Достаёт пакет молока, наливает в высокий стакан и подаёт мне.

Рука тёплая. Я беру стакан, пью холодное, жирное молоко. Оно стекает по горлу, утоляя странную, внезапную жажду.

Савелий, закончив с гирляндой, смотрит на эту сцену, качая головой. — Миха, — лезет со своими комментариями, присаживаясь в кресло. — Как ты всё это терпишь?

Бурый встаёт, складывает руки на груди смотрит на меня с укором:

— Это что, она может среди ночи вскочить и погнать к холодильнику за солёным огурцом. Или в три утра попросить какао сделать, а то, говорит, не уснёт. Или молочка с мёдом… А на прошлой неделе захотела котлету с малиновым вареньем.

Савелий округляет глаза и хмурит брови:

— Ужас!

— А твоя что, не так? — с надеждой спрашивает Михаил.

— Нет, — Савелий пожимает плечами. — Моя вроде нормальная. Требует только свежих ягод, и чтобы я не храпел.

Михаил смотрит на меня. В его глазах — смесь усталой покорности и растерянности.

— Значит, Косолапкина опять меня вокруг пальца обвела, — констатирует очевидное. — Сказала, что все беременные так себя ведут. Кто-то мел ест, кто-то селёдку с молоком, а она вот — котлеты с малиновым вареньем.

— Миша, сколько раз говорить — у меня красивые прямые ноги. А то, что у Татьяны нет вкусовых извращений, так это скорее исключение из правил. Повезло…

Я подмигиваю Таньке и шепчу так, чтобы мужчины не слышали:

— Ну как тебе мой Каблук? Готовь куртку, родная.

Танька фыркает.

— Да ты в неё не влезешь, Бурая. Такой живот вырастила!

— Влезу, — уверенно заявляю, поглаживая свой животик. — Похудею после родов, форму себе верну и буду в твоей косухе щеголять.

Танька протягивает руку ладонью вверх. Я бью по ней своей ладошкой, показывая, что спор завершён.

Капкан на Бурого сработал как надо!

Четыре месяца спустя

Боль. Белая, огненная, всепоглощающая волна, которая накатывает, сжимает всё внутри в тугой, невыносимый узел, а потом отступает, оставляя после себя дрожь, пот и ощущение, что тебя переехал каток.

Я кричу.

Нет, не кричу — рычу.

Звук вырывается из глубины, низкий, хриплый, принадлежащий какой-то волчице, а не женщине.

Вцепилась в руку мужа так, что, кажется, сломаю ему кости.

Но Бурый молчит. Только вытирает пот у себя на лбу да сжимает в ответ мои пальцы, поддерживая.

Показывая: «Я рядом! Я с тобой!»

В его тёмных, огромных от ужаса глазах я вижу отражение своей боли и беспомощность.

Он готов растерзать весь мир, лишь бы это прекратилось.

Лишь бы мне стало легче…

Роддом. Стерильный запах антисептика въелся в стены. Яркий свет. Голос акушерки спокойный, деловой: «Дыши, Стелла, дыши. Хорошо. Вот так».

Но я вижу только Михаила. Рядом — только он, мой Медведь.

Он в одноразовом халате, который сидит на нём нелепо, тесно. Лицо бледное, из-под шапочки льётся пот.

Потапкин не отрывает от меня взгляда. Каждую схватку он проживает вместе со мной. Тело напрягается в унисон с моим.

— Всё хорошо, Звёздочка, — шепчет дрожащим голосом, в котором и в помине нет никакой уверенности. — Всё хорошо. Ты справишься.

Ещё одна волна. Зажмуриваюсь, стискиваю зубы.

Внутри что-то рвётся, ломается, открывается.

Нет, я больше не человек.

Я сосуд, канал, через который в этот мир прорывается новая жизнь.

Это больно. Это страшно.

И это… прекрасно.

— Вижу головку! — сообщает врач. — Стелла, тужимся! Сейчас! Сильнее!

Собираю все силы, все остатки своей буйной, стервозной, неукротимой энергии в один мощный толчок.

Кричу.

Ору на всю палату.

Чувствую, как Михаил почти падает рядом на колени, не отпуская мою руку.

И вдруг нас накрывает тишина.

Где-то хлопают двери, говорят люди, но для меня это всё пустой беззвучный фон.

Потом раздаётся тонкий, пронзительный, невероятно громкий крик.

Плач.

Первый крик моего ребёнка.

Это мгновение на всю жизнь отпечатывается в памяти.

Слёзы льются из глаз сами, не могу остановиться.

Врач поднимает маленькое, сморщенное, лиловое тельце, покрытое белой смазкой. Оно кричит, размахивая крошечными кулачками.

— Девочка, — слышу слова акушерки. — Поздравляем.

Мир сужается до этой точки. До этого кричащего комочка жизни.

Акушерка быстро что-то делает с ребёнком, обтирает, взвешивает, заворачивает малышку в пелёнку и… протягивает её Михаилу.

Он замирает. Огромные, рабочие, грубые руки неловко вытягиваются.

Муж берёт этот свёрток так бережно, будто это не ребёнок, а хрустальный шар, который может разбиться от одного неверного взгляда. Подносит малышку к