Попаданка в тело ненужной жены - Юлий Люцифер

невольно поднимала голову. Дом пугал ее давно. Просто раньше у него не было причин бояться нас в ответ.

После полудня я велела никого не принимать и впервые за весь день осталась одна.

Почти одна.

Потому что теперь я уже не могла сказать, где заканчиваюсь я и где начинается тихий остаточный шепот Эвелины внутри этого тела.

Он не был голосом. Не был призраком. Не был чем-то страшным.

Скорее памятью кожи. Памятью боли. Памятью того, что слишком долго подавляли.

Я подошла к окну, раскрыла записную книжку Эвелины и снова перечитала все ее короткие заметки.

«После вечернего настоя тяжело дышать».

«От зеркального кабинета тошнит».

«Северная галерея».

«Если мне не кажется — значит, меня гасят».

Пальцы сами остановились на последней фразе.

Меня гасят.

Не ослабляют случайно.

Не лечат неудачно.

Не ошибаются в диагнозе.

Гасят.

Как лампу.

Как огонь.

Как то, что кому-то неудобно видеть.

Я закрыла книжку и медленно села в кресло.

Внутри поднималась злость — уже знакомая, холодная, ясная. Но под ней было кое-что еще.

Страх.

Не за мужа. Не за положение. Не за сплетни.

За то, что я могу не успеть разобраться в себе раньше, чем они снова попробуют меня сделать тихой.

Мне нужен был не просто ответ.

Мне нужен был доступ к собственной силе.

И потому, когда вечером Мира сообщила, что мастер Таллен согласен принять меня еще раз — “ненадолго, после заката, если вы готовы к осторожной практике” — я не колебалась ни секунды.

В библиотеку мы пошли без свечей.

Коридоры уже тонули в синеватом зимнем сумраке, и свет настенных ламп ложился по камню мягкими кругами, не разгоняя темноту полностью. Дом в это время особенно напоминал живое существо — слишком большое, слишком молчаливое, слишком внимательное.

У двери библиотеки Мира снова осталась снаружи.

— Если что-то пойдет не так, — прошептала она, — я побегу за капитаном Вольфом.

Я посмотрела на нее.

— А не за Арденом?

Она побледнела.

— Нет.

Ответ был таким быстрым, что я невольно замерла.

Потом медленно кивнула.

Очень многое о доме можно понять по тому, кого зовут в случае опасности.

Я вошла.

Мастер Таллен ждал меня уже в дальней комнате за портьерой. На столе были расставлены новые предметы: три тонкие металлические рамки, плоская черная чаша, какой-то кристалл в подставке и круглая пластина из матового серебра, испещренная мелкими символами.

— Сегодня без резких движений, — сказал он вместо приветствия. — И без геройства. Последнего в этом доме и без вас достаточно.

— Вы всегда так ободряете учеников?

— Я не учу. Я не даю вам умереть от собственной неосторожности. Это разные вещи.

Я села, как он велел.

Он поставил передо мной серебряную пластину.

— Прежде чем говорить о силе, вам нужно понять, что именно с вами делали, — произнес он. — Не умом. Телом. Даром.

Я подняла глаза.

— И как это понять?

— Через сопротивление.

Он взял одну из рамок, коснулся ею края пластины, и символы на серебре едва заметно засветились.

— Это старый диагностический контур. Он не вскрывает чужую магию насильно. Он показывает, где поток идет свободно, а где сдавлен или перевязан.

— Это будет больно?

Таллен склонил голову набок.

— Да.

— Вы умеете радовать.

— Зато честно.

Я положила ладони на пластину.

Сначала ничего не происходило. Потом от металла в кожу пошла прохлада. Не неприятная. Даже почти успокаивающая. Серебряные символы под моими руками начали проступать яснее, будто кто-то зажег их изнутри слабым лунным светом.

— Дышите ровно, — сказал Таллен. — И не пытайтесь понравиться тому, что почувствуете.

Я едва не усмехнулась.

Поздновато, конечно, учиться не пытаться нравиться. Но лучше поздно, чем в могиле.

Я закрыла глаза.

Прохлада от пластины медленно поднималась по ладоням к запястьям. Потом выше. Предплечья. Плечи. Горло. Грудь.

И вдруг где-то слева под ребрами я ощутила первое препятствие.

Не физическое.

Будто внутри под кожей была тугая, холодная петля.

Я резко вдохнула.

— Вот, — тихо произнес Таллен. — Не убегайте.

Не убегать было сложно.

Потому что стоило вниманию задержаться на этой внутренней петле, как по ней пошли чужие отголоски.

Вечер.

Темная спальня.

Тяжелый запах настоя.

Чей-то голос: “Вам нужно успокоиться, леди”.

Потом — липкая слабость, как будто тебя заливают теплой мутной водой изнутри.

Потом — пустота.

Я стиснула зубы.

— Что вы видите? — спросил Таллен.

— Не вижу. Чувствую.

— Говорите.

— Что-то… стягивалось. Каждый раз. После этих проклятых настоев. Как будто внутри меня затягивали ремни.

— Хорошо. Дальше.

Я повела вниманием глубже.

Вторая точка была выше — где-то в горле. Там сдавливало уже иначе. Не петлей, а словно тонкой металлической сеткой. От нее шла не боль, а привычка молчать. Настолько въевшаяся, что я едва не задохнулась от внезапного понимания.

— Они не только гасили силу, — выдохнула я. — Они делали так, чтобы мне становилось… легче не говорить.

— Да.

Его спокойное “да” прозвучало страшнее любого крика.

Я открыла глаза.

— Вы так и знали?

— Подозревал. Теперь вижу яснее.

— Кто вообще умеет делать такое?

— Те, кто понимает природу тонкого дара. И те, у кого есть доступ к вашему телу, вашему режиму и вашим состояниям. По отдельности это были бы просто настои и советы “беречь нервы”. В совокупности — система подавления.

Система.

Не случайность.

Не ошибка.

Не забота.

Система.

Я снова закрыла глаза.

Третья точка оказалась самой страшной.

Голова.

Не виски, не лоб — глубже. Как будто на внутренний слух было надето что-то плотное, тяжелое, многослойное. И за этим слоем прятался шум. Нет, не шум. Целый мир крошечных откликов, ощущений, ритмов, следов — всего того, что я начала замечать только теперь урывками.

Я дернулась.

— Тихо, — резко сказал Таллен. — Не рвите сразу.

—