Попаданка в тело ненужной жены - Юлий Люцифер

Там… слишком много.

— Именно поэтому вас и притупляли. Иначе вы начали бы чувствовать раньше, чем стали удобны.

Я распахнула глаза.

— Удобны кому?

— Всем, кому не нужна женщина, замечающая фальшь, остатки магии и плохо спрятанные следы в собственном доме.

Я медленно отняла руки от пластины.

Символы тут же потускнели.

Несколько секунд я просто дышала, пытаясь удержать себя в комнате, а не в этой новой ледяной правде.

— Значит, мой дар не пропал, — сказала я наконец. — Он заперт.

— Частично. Придавлен. Переведен в режим выживания. Как зверь, которого долго держали в клетке и били каждый раз, когда он пытался выйти.

Я посмотрела на свои ладони.

Тонкие. Белые. Чужие и уже почти мои.

— И что теперь? Мы просто… открываем клетку?

— Если бы все было так просто, — сухо сказал Таллен. — Силу можно пробудить. Но если сделать это резко, вас разорвет откатами. Головные боли, срывы, обмороки, неконтролируемые вспышки резонанса. А о последних очень быстро узнают те, кому это не понравится.

Я вспомнила утреннюю дрожь воздуха. Звон стекла. Жар в ладонях.

Да. Уже узнают.

— Значит, осторожно, — сказала я.

— Очень.

Он поставил передо мной черную чашу.

— Сейчас попробуем простое. Не вскрытие. Не прорыв. Только поиск собственной нити.

— Вы любите выражаться так, будто я музыкальный инструмент.

— В каком-то смысле вы и есть инструмент, леди Арден. Просто вам слишком долго внушали, что вы поломаны.

Я невольно усмехнулась.

— Отвратительно точная метафора.

Он никак не отреагировал.

— Смотрите в чашу.

Я наклонилась.

На дне лежала темная гладкая поверхность, в которой ничего не отражалось.

— Что я должна увидеть?

— Не увидеть. Узнать. Эта чаша не показывает будущее и не играет в гадалку. Она откликается на резонансную структуру. Если вы удержите себя в центре и не провалитесь в страх, она отдаст вам ваш же основной тон.

— Звучит безобидно.

— Не заблуждайтесь.

Я положила пальцы на край чаши.

Сначала — тишина.

Потом поверхность внутри нее слегка дрогнула.

Я нахмурилась.

В темноте чаши вдруг проступили тонкие концентрические круги, как если бы в воду упала невидимая капля. Потом еще. И еще. Они расходились не наружу, а наоборот, будто собирались к центру, втягиваясь сами в себя.

— Что это? — шепотом спросила я.

— Ваш способ чувствовать. Вы не выбрасываете силу вперед, как боевые маги. Вы собираете, считываете, втягиваете, распознаете. У вас дар на отклик и обнаружение. Очень редкий в чистом виде.

Круги в чаше продолжали двигаться. И вдруг в самом центре появился слабый серебряный отблеск.

Совсем крошечный.

Но он был.

У меня перехватило дыхание.

— Это… я?

— Это то, что в вас не смогли задавить до конца.

Слова ударили неожиданно сильно.

Потому что речь шла уже не только о магии.

Обо мне вообще.

О том, что во мне самой не смогли задавить до конца.

Я смотрела на этот тонкий серебристый свет в центре темной чаши и вдруг поняла, что сейчас расплачусь.

Не потому, что слаба.

Потому что слишком долго жила без подтверждения, что во мне вообще есть что-то целое.

Я резко выпрямилась, отвела взгляд и стиснула пальцы.

Таллен, к счастью, сделал вид, что ничего не заметил.

— Запомните ощущение, — сказал он. — Не картинку. Ощущение. К нему вы будете возвращаться, когда вас начнет рвать страхом, гневом или чужим давлением.

— А если я не удержу?

— Тогда начнете сначала.

Очень библиотекарский ответ.

Я выдохнула.

— Есть еще что-то? О теле? О том, что во мне осталось от… запирания?

Он кивнул и вытащил из ящика тонкую серебряную иглу.

— Дайте руку.

Я подала левую.

Он коснулся иглой внутренней стороны запястья, прямо над браслетом.

Ничего.

Потом чуть выше.

Острый холод.

Потом еще выше — и вдруг по руке словно побежала нитка жара, сразу откликнувшись в груди.

Я дернулась.

— Вот, — тихо сказал Таллен. — Основной проводящий путь жив. Но на сгибе локтя и в плечевом узле у вас следы старого блокирования. Не физического. Контурного. Возможно, через повторяющиеся настои, возможно, в сочетании с предметом-носителем.

— Каким предметом?

— Украшение. Гребень. Зеркало. Что-то, с чем вы регулярно соприкасались и что могло удерживать общий рисунок подавления.

Я резко вспомнила.

Записка Эвелины.

“От зеркального кабинета тошнит”.

Зеркало.

— Если предмет еще в доме?

— Тогда его лучше найти раньше, чем он снова вступит в полный резонанс с вами.

— А если таких предметов несколько?

Он посмотрел на меня мрачно.

— Тогда я начинаю понимать, почему вы так долго считались просто слабой женой.

Я медленно поднялась.

В голове уже складывался новый список.

Зеркальный кабинет.

Северная галерея.

Архив.

Настои.

Предмет-носитель.

И кто-то, кто очень последовательно строил вокруг Эвелины клетку из вещей, режимов и внушения.

— Вы можете научить меня чувствовать такие предметы? — спросила я.

— Уже начинаю, — сказал Таллен. — Но сначала проверим, как вы выдержите прямой контакт.

Он подошел к полке и достал из бархатного футляра старый медальон. Овальный, потемневший, с тусклым зеленоватым камнем.

— Это не опасно само по себе, — предупредил он. — Но напитано остаточной магией. Возьмите и скажите первое ощущение.

Я взяла.

И почти сразу вздрогнула.

Медальон был холодным. Но не по температуре. По сути. От него шло чувство… запертости. Не моей. Чужой. Как будто кто-то когда-то носил его на себе слишком долго, храня в нем не любовь и не память, а обязательство.

— Он тяжелый, — сказала я. — Хотя весит мало. И от него… хочется снять его с шеи.

Таллен кивнул.

— Родовой траурный медальон. Носили вдовы в клане Вьер. Хорошо.

— Это и есть мой дар? Такие ощущения?

— Это начало. Потом они станут точнее. Вы научитесь различать давящее,