Попаданка в тело ненужной жены - Юлий Люцифер

достаточно убедительная.

И главное — она заставляла его думать не о моей вине, а о нелепости самой ситуации.

Хозяин дома больше не держал ее в кулаке.

Потому что на любую его прямую линию у меня теперь находился встречный вопрос.

Свекровь теряет ритм

— Этого довольно, — холодно произнесла леди Эстель. — Шкатулку нужно вернуть на место и разобраться позднее. Очевидно, здесь какая-то ошибка слуг.

Ошибка слуг.

Как удобно.

Только минуту назад она почти предлагала мне признаться.

Теперь уже ошибка слуг.

Я повернулась к ней.

— Нет, леди Эстель. Позднее не нужно. Разберемся сейчас.

— Вы переходите границы.

— Не больше, чем люди, роящиеся в моем столе.

— Ваш тон…

— Мой тон, — перебила я, — меня сейчас интересует меньше, чем тот факт, что в моих покоях появился предмет из закрытой зоны дома, и первой мыслью вашей стороны стало не “как это случилось”, а “как быстро заставить жену признаться”.

Старшая горничная у окна, кажется, уже жалела, что вообще родилась на свет.

Арден медленно выпрямился.

— Моей стороны? — переспросил он.

Я встретила его взгляд.

— А вы сейчас на какой?

Очень опасный вопрос.

Я сама это знала.

Но он был нужен.

Потому что в этот момент мне надо было понять главное: Арден играет сознательно — или часть этой игры раскручивается у него под носом чужими руками.

Он не ответил сразу.

И именно это молчание сказало мне слишком много.

Контроль уходит

Арден обвел взглядом комнату.

Шкатулку.

Меня.

Горничную.

Свою мать.

Он выглядел по-прежнему сдержанным. Но я уже видела: ситуация перестала быть для него привычной. Он больше не стоял над истеричной женой с готовым вердиктом. Теперь перед ним был узел, который не развяжешь одним приказом.

— Все выйдите, — сказал он наконец.

Леди Эстель резко повернула голову.

— Арден.

— Я сказал: все.

Голос был негромким. Но таким, после которого спорят только самоубийцы или матери, которые слишком привыкли быть вторым центром власти.

Леди Эстель смотрела на сына несколько секунд.

Потом очень медленно поставила чашку, которую до этого держала в руках — я даже не заметила когда она ее успела взять, — и произнесла:

— Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь.

— Безусловно.

Она прошла мимо меня так близко, что я уловила тонкий запах ее духов — холодных, сухих, с горькой нотой. На секунду по позвоночнику прошел тот самый внутренний отклик, что я чувствовала от шкатулки.

Горькие духи.

Женский след.

Я не шелохнулась.

Но внутри все собралось.

Старшая горничная выскользнула из комнаты почти бегом.

За ними закрылась дверь.

Мы остались вдвоем.

Я.

Арден.

Шкатулка на столе между нами, как аккуратно уложенный яд.

Разговор без свидетелей

— Итак, — сказал он через пару секунд. — Теперь без публики. Что именно вы чувствуете от этой вещи?

Я не сразу ответила.

Не потому, что не знала.

Потому, что вопрос был слишком важным.

Он не спросил: “почему вы лжете?”

Не спросил: “как вы посмели?”

Не спросил: “признаетесь ли?”

Он спросил, что я чувствую.

Это меняло все.

Или очень многое.

— Зачем вам знать? — спросила я.

— Затем, что вы смотрели на нее так, будто слышали то, чего не слышу я.

Я медленно выдохнула.

— А если да?

Он не отвел взгляда.

— Тогда я был прав, полагая, что в вас происходит что-то, чего мне не объяснили.

Вам не объяснили.

Не “вы скрыли”.

Не “вы обманули”.

Вам не объяснили.

Очень интересно.

— Мастер Таллен подтвердил бы, — сказала я осторожно, — что у меня есть чувствительность к остаточным магическим структурам.

Его лицо не изменилось.

Только взгляд стал темнее.

— Вы были у Таллена.

— Да.

— Без моего ведома.

— Простите, я забыла спросить разрешение на собственную природу.

— Не язвите.

— Не начинайте снова приказывать.

Тишина.

Он выдержал ее первым.

— Что именно вы почувствовали? — повторил он.

Я посмотрела на шкатулку.

— Что ее не просто принесли сюда. Ее сюда положили намеренно. И что, возможно, хотели, чтобы я сама ее открыла.

— Зачем?

— Не знаю. Но уверена: это не было бы мне на пользу.

Арден медленно провел рукой по подбородку.

— Вы можете это доказать?

— Пока — нет.

— Тогда у меня только ваши ощущения и факт, что предмет найден в ваших вещах.

— И факт, что кто-то беспрепятственно лезет в покои вашей жены.

Он шагнул ближе.

— Не пытайтесь перевести все в обвинение меня.

Я вскинула голову.

— А вы не пытайтесь делать вид, будто все происходящее в этом доме — не ваша ответственность.

Наши взгляды столкнулись.

Очень близко.

Очень жестко.

И вдруг я поняла, что это уже не тот разговор, где мужчина давит, а женщина обороняется. Теперь мы оба били.

Только каждый по-своему.

— Я не подбрасывал вам эту вещь, — произнес он наконец.

— Я этого и не говорила.

— Но подумали.

— Я подумала, что вы либо не контролируете собственный дом так хорошо, как вам кажется, либо позволяете кому-то делать за вас грязную работу.

Его челюсть напряглась.

Попала и тут.

— Осторожнее, Эвелина.

— Почему? Вам неприятно слышать, что хозяин дома больше не выглядит хозяином положения?

Он резко сжал край стола.

Слишком резко.

И в этот момент что-то изменилось в воздухе.

Тонко.

Но явно.

Шкатулка дрогнула.

Едва-едва.

Как если бы откликнулась на напряжение между нами.

Я сразу это почувствовала.

— Не двигайтесь, — сказала я.

Он замер.

— Что?

— Не трогайте стол.

Я медленно подняла руку, не касаясь предмета.

Под кожей пошло уже знакомое тепло — тонкими линиями, от ладони к запястью. Не